«There is not such a rubbish which couldn’t be uttered.» - Нет такой глупости, которую нельзя было бы сказать
 Monday [ʹmʌndı] , 27 May [meı] 2019

Тексты с параллельным переводом

билингва книги

Джером Сэлинджер. Над пропастью во ржи

Рейтинг:  4 / 5

Звезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда не активна
 

Глава 22

When I came back, she had the pillow off her head all right—I knew she would—but she still wouldn't look at me, even though she was laying on her back and all. When I came around the side of the bed and sat down again, she turned her crazy face the other way. She was ostracizing the hell out of me. Just like the fencing team at Pencey when I left all the goddam foils on the subway. Когда я вернулся, она уже сняла подушку с головы - я знал, что так и будет, - и легла на спину, но на меня и смотреть не хотела. Я подошел к кровати, сел, а она сразу отвернулась и не смотрит. Бойкотирует меня к черту, не хуже этих ребят из фехтовальной команды Пэнси, когда я забыл все их идиотское снаряжение в метро.
“How's old Hazel Weatherfield?” I said. “You write any new stories about her? I got that one you sent me right in my suitcase. It's down at the station. It's very good.”
“Daddy'll kill you.”
Boy, she really gets something on her mind when she gets something on her mind.
- А как поживает твоя Кисела Уэзерфилд? - спрашиваю. - Написала про нее еще рассказ? Тот, что ты мне прислала, лежит в чемодане. Хороший рассказ, честное слово!
- Папа тебя убьет.
Вдолбит себе что-нибудь в голову, так уж вдолбит!
“No, he won't. The worst he'll do, he'll give me hell again, and then he'll send me to that goddam military school. That's all he'll do to me. And in the first place, I won't even be around. I'll be away. I'll be—I'll probably be in Colorado on this ranch.” - Нет, не убьет. В крайнем случае накричит опять, а потом отдаст в военную школу. Больше он мне ничего не сделает. А во-вторых, меня тут не будет. Я буду далеко. Я уже буду где-нибудь далеко - наверно, в Колорадо, на этом самом ранчо.
“Don't make me laugh. You can't even ride a horse.”
“Who can't? Sure I can. Certainly I can. They can teach you in about two minutes,” I said.
- Не болтай глупостей. Ты даже верхом ездить не умеешь.
- Как это не умею? Умею! Чего тут уметь? Там тебя за две минуты научат, - говорю.
“Stop picking at that.” She was picking at that adhesive tape on her arm.
“Who gave you that haircut?” I asked her. I just noticed what a stupid haircut somebody gave her. It was way too short.
- Не смей трогать пластырь! - Она все время дергала пластырь на руке.
- А кто тебя так остриг? - спрашиваю. Я только сейчас заметил, как ее по-дурацки остригли. Просто обкорнали.
“None of your business,” she said. She can be very snotty sometimes. She can be quite snotty.
“I suppose you failed in every single subject again,” she said —very snotty.
It was sort of funny, too, in a way. She sounds like a goddam schoolteacher sometimes, and she's only a little child.
- Не твое дело! - говорит. Она иногда так обрежет. Свысока, понимаете.
- Наверно, ты опять провалился по всем предметам, - говорит она тоже свысока.
Мне стало смешно. Разговаривает как какая-нибудь учительница, а сама еще только вчера из пеленок.
“No, I didn't,” I said. “I passed English.”
Then, just for the hell of it, I gave her a pinch on the behind. It was sticking way out in the breeze, the way she was laying on her side. She has hardly any behind. I didn't do it hard, but she tried to hit my hand anyway, but she missed.
- Нет, не по всем, - говорю. - По английскому выдержал.
- И тут я взял и ущипнул ее за попку. Лежит на боку калачиком, а зад у нее торчит из-под одеяла. Впрочем, у нее сзади почти ничего нет. Я ее не больно ущипнул, но она хотела ударить меня по руке и промахнулась.
Then all of a sudden, she said,
“Oh, why did you do it?” She meant why did I get the ax again. It made me sort of sad, the way she said it.
“Oh, God, Phoebe, don't ask me. I'm sick of everybody asking me that,” I said. “A million reasons why.
И вдруг она говорит:
- Ах, зачем, зачем ты опять? - Она хотела сказать - зачем я опять вылетел из школы. Но она так это сказала, что мне стало ужасно тоскливо.
- О господи, Фиби, хоть ты меня не спрашивай! - говорю. - Все спрашивают, выдержать невозможно. Зачем, зачем... По тысяче причин!
It was one of the worst schools I ever went to. It was full of phonies. And mean guys. You never saw so many mean guys in your life. For instance, if you were having a bull session in somebody's room, and somebody wanted to come in, nobody'd let them in if they were some dopey, pimply guy. Everybody was always locking their door when somebody wanted to come in. В такой гнусной школе я еще никогда не учился. Все напоказ. Все притворство. Или подлость. Такого скопления подлецов я в жизни не встречал. Например, если сидишь треплешься в компании с ребятами и вдруг кто-то стучит, хочет войти - его ни за что не впустят, если он какой-нибудь придурковатый, прыщавый. Перед носом у него закроют двери.
And they had this goddam secret fraternity that I was too yellow not to join. There was this one pimply, boring guy, Robert Ackley, that wanted to get in. He kept trying to join, and they wouldn't let him. Just because he was boring and pimply. I don't even feel like talking about it. It was a stinking school. Take my word.” Там еще было это треклятое тайное общество - я тоже из трусости в него вступил. И был там один такой зануда, с прыщами, Роберт Экли, ему тоже хотелось в это общество. А его не приняли. Только из-за того, что он зануда и прыщавый. Даже вспомнить противно. Поверь моему слову, такой вонючей школы я еще не встречал.
Old Phoebe didn't say anything, but she was listen ing. I could tell by the back of her neck that she was listening. She always listens when you tell her something. And the funny part is she knows, half the time, what the hell you're talking about. She really does. I kept talking about old Pencey. I sort of felt like it. Моя Фиби молчит и слушает. Я по затылку видел, что она слушает. Она здорово умеет слушать, когда с ней разговариваешь. И самое смешное, что она все понимает, что ей говорят. По-настоящему понимает. Я опять стал рассказывать про Пэнси, хотел все выложить.
“Even the couple of nice teachers on the faculty, they were phonies, too,” I said.
“There was this one old guy, Mr. Spencer. His wife was always giving you hot chocolate and all that stuff, and they were really pretty nice. But you should've seen him when the headmaster, old Thurmer, came in the history class and sat down in the back of the room.
- Было там несколько хороших учителей, и все равно они тоже притворщики, - говорю.
- Взять этого старика, мистера Спенсера. Жена его всегда угощала нас горячим шоколадом, вообще они оба милые. Но ты бы посмотрела, что с ними делалось, когда старый Термер, наш директор, приходил на урок истории и садился на заднюю скамью.
He was always coming in and sitting down in the back of the room for about a half an hour. He was supposed to be incognito or something. After a while, he'd be sitting back there and then he'd start interrupting what old Spencer was saying to crack a lot of corny jokes. Old Spencer'd practically kill himself chuckling and smiling and all, like as if Thurmer was a goddam prince or something.” Вечно он приходил и сидел сзади примерно с полчаса. Вроде как бы инкогнито, что ли. Посидит, посидит, а потом начинает перебивать старика Спенсера своими кретинскими шуточками. А старик Спенсер из кожи лезет вон - подхихикивает ему, весь расплывается, будто этот Термер какой-нибудь гений, черт бы его удавил!
“Don't swear so much.”
“It would've made you puke, I swear it would,” I said.
- Не ругайся, пожалуйста!
- Тебя бы там стошнило, ей-богу! - говорю.
“Then, on Veterans' Day. They have this day, Veterans' Day, that all the jerks that graduated from Pencey around 1776 come back and walk all over the place, with their wives and children and everybody. You should've seen this one old guy that was about fifty. What he did was, he came in our room and knocked on the door and asked us if we'd mind if he used the bathroom. - А возьми День выпускников. У них установлен такой день, называется День выпускников, когда все подонки, окончившие Пэнси чуть ли не с 1776 года, собираются в школе и шляются по всей территории со своими женами и детками. Ты бы посмотрела на одного старикашку лет пятидесяти. Зашел прямо к нам в комнату - постучал, конечно, и спрашивает, нельзя ли ему пройти в уборную.
The bathroom was at the end of the corridor—I don't know why the hell he asked us. You know what he said? He said he wanted to see if his initials were still in one of the can doors. What he did, he carved his goddam stupid sad old initials in one of the can doors about ninety years ago, and he wanted to see if they were still there. So my roommate and I walked him down to the bathroom and all, and we had to stand there while he looked for his initials in all the can doors. А уборная в конце коридора, мы так и не поняли, почему он именно у нас спросил. И знаешь, что он нам сказал? Говорит - хочу посмотреть, сохранились ли мои инициалы на дверях уборной. Понимаешь, он лет сто назад вырезал свои унылые, дурацкие, бездарные инициалы на дверях уборной и хотел проверить, целы ли они или нет. И нам с товарищами пришлось проводить его до уборной и стоять там, пока он искал свои кретинские инициалы на всех дверях.
He kept talking to us the whole time, telling us how when he was at Pencey they were the happiest days of his life, and giving us a lot of advice for the future and all. Boy, did he depress me! I don't mean he was a bad guy—he wasn't. But you don't have to be a bad guy to depress somebody—you can be a good guy and do it. Ищет, а сам все время распространяется, что годы, которые он провел в Пэнси, - лучшие годы его жизни, и дает нам какие-то идиотские советы на будущее. Господи, меня от него такая взяла тоска! И не то чтоб он был особенно противный - ничего подобного. Но вовсе и не нужно быть особенно противным, чтоб нагнать на человека тоску, - хороший человек тоже может вконец испортить настроение.
All you have to do to depress somebody is give them a lot of phony advice while you're looking for your initials in some can door—that's all you have to do. I don't know. Maybe it wouldn't have been so bad if he hadn't been all out of breath. He was all out of breath from just climbing up the stairs, and the whole time he was looking for his initials he kept breathing hard, with his nostrils all funny and sad, while he kept telling Stradlater and I to get all we could out of Pencey. God, Phoebe! I can't explain. I just didn't like anything that was happening at Pencey. I can't explain.” Достаточно надавать кучу бездарных советов, пока ищешь свои инициалы на дверях уборной, - и все! Не знаю, может быть, у меня не так испортилось бы настроение, если б этот тип еще не задыхался. Он никак не мог отдышаться после лестницы. Ищет эти свои инициалы, а сам все время отдувается, сопит носом. И жалко, и смешно, да к тому же еще долбит нам со Стрэдлейтером, чтобы мы извлекли из Пэнси все, что можно. Господи, Фиби! Не могу тебе объяснить. Мне все не нравилось в Пэнси. Не могу объяснить!
Old Phoebe said something then, but I couldn't hear her. She had the side of her mouth right smack on the pillow, and I couldn't hear her.
“What?” I said. “Take your mouth away. I can't hear you with your mouth that way.”
Тут Фиби что-то сказала, но я не расслышал. Она так уткнулась лицом в подушку, что ничего нельзя было расслышать.
- Что? - говорю. - Повернись сюда. Не слышу я ничего, когда ты говоришь в подушку.
“You don't like anything that's happening.”
It made me even more depressed when she said that.
“Yes I do. Yes I do. Sure I do. Don't say that. Why the hell do you say that?”
- Тебе вообще ничего не нравится!
Я еще больше расстроился, когда она так сказала.
- Нет, нравится. Многое нравится. Не говори так. Зачем ты так говоришь?
“Because you don't. You don't like any schools. You don't like a million things. You don't.”
“I do! That's where you're wrong—that's exactly where you're wrong! Why the hell do you have to say that?” I said. Boy, was she depressing me.
- Потому что это правда. Ничего тебе не нравится. Все школы не нравятся, все на свете тебе не нравится. Не нравится - и все!
- Неправда! Тут ты ошибаешься - вот именно, ошибаешься! Какого черта ты про меня выдумываешь? - Я ужасно расстроился от ее слов.
“Because you don't,” she said. “Name one thing.”
“One thing? One thing I like?” I said. “Okay.”
- Нет, не выдумываю! Назови хоть что-нибудь одно, что ты любишь!
- Что назвать? То, что я люблю? Пожалуйста!
The trouble was, I couldn't concentrate too hot. Sometimes it's hard to concentrate.
“One thing I like a lot you mean?” I asked her.
К несчастью, я никак не мог сообразить. Иногда ужасно трудно сосредоточиться.
- Ты хочешь сказать, что я о ч е н ь люблю? - переспросил я.
She didn't answer me, though. She was in a cockeyed position way the hell over the other side of the bed. She was about a thousand miles away.
“C'mon answer me,” I said. “One thing I like a lot, or one thing I just like?”
“You like a lot.”
Она не сразу ответила. Отодвинулась от меня бог знает куда, на другой конец кровати, чуть ли не на сто миль.
- Ну, отвечай же! Что назвать-то, что я люблю или что мне вообще нравится?
- Что ты любишь.
“All right,” I said. But the trouble was, I couldn't concentrate. About all I could think of were those two nuns that went around collecting dough in those beatup old straw baskets. Especially the one with the glasses with those iron rims. And this boy I knew at Elkton Hills. There was this one boy at Elkton Hills, named James Castle, that wouldn't take back something he said about this very conceited boy, Phil Stabile. - Хорошо, - говорю. Но я никак не мог сообразить. Вспомнил только двух монахинь, которые собирают деньги в потрепанные соломенные корзинки. Особенно вспомнилась та, в стальных очках. Вспомнил я еще мальчика, с которым учился в Элктон-хилле. Там со мной в школе был один такой. Джеймс Касл, он ни за что не хотел взять обратно свои слова - он сказал одну вещь про ужасного воображалу, про Фила Стейбла.
James Castle called him a very conceited guy, and one of Stabile's lousy friends went and squealed on him to Stabile. So Stabile, with about six other dirty bastards, went down to James Castle's room and went in and locked the goddam door and tried to make him take back what he said, but he wouldn't do it. So they started in on him. I won't even tell you what they did to him—it's too repulsive—but he still wouldn't take it back, old James Castle. And you should've seen him. He was a skinny little weak-looking guy, with wrists about as big as pencils. Джеймс Касл назвал его самовлюбленным остолопом, и один из этих мерзавцев, дружков Стейбла, пошел и донес ему. Тогда Стейбл с шестью другими гадами пришел в комнату к Джеймсу Каслу, запер двери и попытался заставить его взять свои слова обратно, но Джеймс отказался. Тогда они за него принялись. Я не могу сказать, что они с ним сделали, - ужасную гадость! - но он все-таки не соглашался взять свои слова обратно, вот он был какой, этот Джеймс Касл. Вы бы на него посмотрели: худой, маленький, руки - как карандаши.
Finally, what he did, instead of taking back what he said, he jumped out the window. I was in the shower and all, and even I could hear him land outside. But I just thought something fell out the window, a radio or a desk or something, not a boy or anything. И в конце концов знаете, что он сделал, вместо того чтобы отказаться от своих слов? Он выскочил из окна. Я был в душевой и даже оттуда услыхал, как он грохнулся. Я подумал, что из окна что-то упало - радиоприемник или тумбочка, но никак не думал, что это мальчик.
Then I heard everybody running through the corridor and down the stairs, so I put on my bathrobe and I ran downstairs too, and there was old James Castle laying right on the stone steps and all. He was dead, and his teeth, and blood, were all over the place, and nobody would even go near him. He had on this turtleneck sweater I'd lent him. All they did with the guys that were in the room with him was expel them. They didn't even go to jail. Тут я услыхал, что все бегут по коридору и вниз по лестнице. Я накинул халат и тоже помчался по лестнице, а там на ступеньках лежит наш Джеймс Касл. Он уже мертвый, кругом кровь, зубы у него вылетели, все боялись к нему подойти. А на нем был свитер, который я ему дал поносить. Тем гадам, которые заперлись с ним в комнате, ничего не сделали, их только исключили из школы. Даже в тюрьму не посадили.
That was about all I could think of, though. Those two nuns I saw at breakfast and this boy James Castle I knew at Elkton Hills. The funny part is, I hardly even know James Castle, if you want to know the truth. He was one of these very quiet guys. Больше я ничего вспомнить не мог. Двух монахинь, с которыми я завтракал, и этого Джеймса Касла, с которым я учился в Элктон-хилле. Самое смешное, говоря по правде, - это то, что я почти не знал этого Джеймса Касла. Он был очень тихий парнишка.
He was in my math class, but he was way over on the other side of the room, and he hardly ever got up to recite or go to the blackboard or anything. Some guys in school hardly ever get up to recite or go to the blackboard. I think the only time I ever even had a conversation with him was that time he asked me if he could borrow this turtleneck sweater I had. Мы учились в одном классе, но он сидел в другом конце и даже редко выходил к доске отвечать. В школе всегда есть ребята, которые редко выходят отвечать к доске. Да и разговаривали мы с ним, по-моему, всего один раз, когда он попросил у меня этот свитер.
I damn near dropped dead when he asked me, I was so surprised and all. I remember I was brushing my teeth, in the can, when he asked me. He said his cousin was coming in to take him for a drive and all. I didn't even know he knew I had a turtleneck sweater. All I knew about him was that his name was always right ahead of me at roll call. Cabel, R., Cabel, W., Castle, Caulfield—I can still remember it. If you want to know the truth, I almost didn't lend him my sweater. Just because I didn't know him too well. Я чуть не умер от удивления, когда он попросил, до того это было неожиданно. Помню, я чистил зубы в умывалке, а он подошел, сказал, что его кузен повезет его кататься. Я даже не думал, что он знает, что у меня есть теплый свитер. Я про него вообще знал только одно - что в школьном журнале он стоял как раз передо мной: Кайбл Р., Кайбл У., Касл, Колфилд - до сих пор помню. А если уж говорить правду, так я чуть не отказался дать ему свитер. Просто потому, что почти не знал его.
“What?” I said to old Phoebe. She said something to me, but I didn't hear her.
“You can't even think of one thing.”
“Yes, I can. Yes, I can.”
- Что? - спросила Фиби, и до этого она что-то говорила, но я не слышал.
- Не можешь ничего назвать - ничего!
- Нет, могу. Могу.
“Well, do it, then.”
“I like Allie,” I said. “And I like doing what I'm doing right now. Sitting here with you, and talking, and thinking about stuff, and—”
- Ну назови!
- Я люблю Алли, - говорю. - И мне нравится вот так сидеть тут, с тобой разговаривать и вспоминать всякие штуки.
“Allie's dead—You always say that! If somebody's dead and everything, and in Heaven, then it isn't really—”
“I know he's dead! Don't you think I know that? I can still like him, though, can't I? Just because somebody's dead, you don't just stop liking them, for God's sake—especially if they were about a thousand times nicer than the people you know that're alive and all.”
- Алли умер - ты всегда повторяешь одно и то же! Раз человек умер и попал на небо, значит, нельзя его любить по-настоящему.
- Знаю, что он умер! Что ж, по-твоему, я не знаю, что ли? И все равно я могу его любить! Оттого что человек умер, его нельзя перестать любить, черт побери, особенно если он был лучше всех живых, понимаешь?
Old Phoebe didn't say anything. When she can't think of anything to say, she doesn't say a goddam word.
“Anyway, I like it now,” I said. “I mean right now. Sitting here with you and just chewing the fat and horsing—”
Тут Фиби ничего не сказала. Когда ей сказать нечего, она всегда молчит.
- Да и сейчас мне нравится тут, - сказал я. - Понимаешь, сейчас, тут. Сидеть с тобой, болтать про всякое...
“That isn't anything really!”
“It is so something really! Certainly it is! Why the hell isn't it? People never think anything is anything really. I'm getting goddam sick of it,”
- Ну нет, это совсем не то!
- Как не то? Конечно, то! Почему не то, черт побери? Вечно люди про все думают, что это не то. Надоело мне это до черта!
“Stop swearing. All right, name something else. Name something you'd like to be. Like a scientist. Or a lawyer or something.”
“I couldn't be a scientist. I'm no good in science.”
“Well, a lawyer—like Daddy and all.”
- Перестань чертыхаться! Ладно, назови еще что-нибудь. Назови, кем бы тебе хотелось стать. Ну, ученым, или адвокатом, или еще кем-нибудь.
- Какой из меня ученый? Я к наукам не способен.
- Ну, адвокатом - как папа.
“Lawyers are all right, I guess—but it doesn't appeal to me,” I said.
“I mean they're all right if they go around saving innocent guys' lives all the time, and like that, but you don't do that kind of stuff if you're a lawyer. All you do is make a lot of dough and play golf and play bridge and buy cars and drink Martinis and look like a hot-shot.
- Адвокатом, наверно, неплохо, но мне все равно не нравится, - говорю. - Понимаешь, неплохо, если они спасают жизнь невинным людям и вообще занимаются такими делами, но в том-то и штука, что адвокаты ничем таким не занимаются. Если стать адвокатом, так будешь просто гнать деньги, играть в гольф, в бридж, покупать машины, пить сухие коктейли и ходить этаким франтом.
And besides. Even if you did go around saving guys' lives and all, how would you know if you did it because you really wanted to save guys' lives, or because you did it because what you really wanted to do was be a terrific lawyer, with everybody slapping you on the back and congratulating you in court when the goddam trial was over, the reporters and everybody, the way it is in the dirty movies? How would you know you weren't being a phony? The trouble is, you wouldn't.” И вообще, даже если ты все время спасал бы людям жизнь, откуда бы ты знал, ради чего ты это делаешь - ради того, чтобы н а с а м о м д е л е спасти жизнь человеку, или ради того, чтобы стать знаменитым адвокатом, чтобы тебя все хлопали по плечу и поздравляли, когда ты выиграешь этот треклятый процесс, - словом, как в кино, в дрянных фильмах. Как узнать, делаешь ты все это напоказ или по-настоящему, липа все это или не липа? Нипочем не узнать!
I'm not too sure old Phoebe knew what the hell I was talking about. I mean she's only a little child and all. But she was listening, at least. If somebody at least listens, it's not too bad.
“Daddy's going to kill you. He's going to kill you,” she said.
I wasn't listening, though. I was thinking about something else—something crazy.
Я не очень был уверен, понимает ли моя Фиби, что я плету. Все-таки она еще совсем маленькая. Но она хоть слушала меня внимательно. А когда тебя слушают, это уже хорошо.
- Папа тебя убьет, он тебя просто убьет, - говорит она опять.
Но я ее не слушал. Мне пришла в голову одна мысль - совершенно дикая мысль.
“You know what I'd like to be?” I said. “You know what I'd like to be? I mean if I had my goddam choice?”
“What? Stop swearing.”
- Знаешь, кем бы я хотел быть? - говорю. - Знаешь, кем? Если б я мог выбрать то, что хочу, черт подери!
- Перестань чертыхаться! Ну, кем?
“You know that song 'If a body catch a body comin' through the rye'? I'd like—”
“It's 'If a body meet a body coming through the rye'!” old Phoebe said. “It's a poem. By Robert Burns.”
- Знаешь такую песенку - «Если ты ловил кого-то вечером во ржи...»
- Не так! Надо «Если кто-то з в а л кого-то вечером во ржи». Это стихи Бернса!
“I know it's a poem by Robert Burns.”
She was right, though. It is “If a body meet a body coming through the rye.” I didn't know it then, though.
- Знаю, что это стихи Бернса.
Она была права. Там действительно «Если кто-то звал кого-то вечером во ржи». Честно говоря, я забыл.
“I thought it was 'If a body catch a body,'” I said. - Мне казалось, что там «ловил кого-то вечером во ржи», - говорю. -
“Anyway, I keep picturing all these little kids playing some game in this big field of rye and all. Thousands of little kids, and nobody's around—nobody big, I mean—except me. Понимаешь, я себе представил, как маленькие ребятишки играют вечером в огромном поле, во ржи. Тысячи малышей, и кругом - ни души, ни одного взрослого, кроме меня.
And I'm standing on the edge of some crazy cliff. А я стою на самом краю скалы, над пропастью, понимаешь?
What I have to do, I have to catch everybody if they start to go over the cliff—I mean if they're running and they don't look where they're going I have to come out from somewhere and catch them. И мое дело - ловить ребятишек, чтобы они не сорвались в пропасть. Понимаешь, они играют и не видят, куда бегут, а тут я подбегаю и ловлю их, чтобы они не сорвались.
That's all I'd do all day. I'd just be the catcher in the rye and all. I know it's crazy, but that's the only thing I'd really like to be. I know it's crazy.” Вот и вся моя работа. Стеречь ребят над пропастью во ржи. Знаю, это глупости, но это единственное, чего мне хочется по-настоящему. Наверно, я дурак.
Old Phoebe didn't say anything for a long time. Then, when she said something, all she said was,
“Daddy's going to kill you.”
Фиби долго молчала. А потом только повторила:
- Папа тебя убьет.
“I don't give a damn if he does,” I said. I got up from the bed then, because what I wanted to do, I wanted to phone up this guy that was my English teacher at Elkton Hills, Mr. Antolini. He lived in New York now. - Ну и пускай, плевать мне на все! - Я встал с постели, потому что решил позвонить одному человеку, моему учителю английского языка из Элктон-хилла. Его звали мистер Антолини, теперь он жил в Нью-Йорке.
He quit Elkton Hills. He took this job teaching English at N. Y. U. “I have to make a phone call,” I told Phoebe. “I'll be right back. Don't go to sleep.” I didn't want her to go to sleep while I was in the living room. I knew she wouldn't but I said it anyway, just to make sure. Он ушел из Элктон-хилла и получил место преподавателя в Нью-йоркском университете. - Мне надо позвонить по телефону, - говорю я. - Сейчас вернусь. Ты не спи, слышишь? - Мне очень не хотелось, чтобы она заснула, пока я буду звонить по телефону. Я знал, что она не уснет, но все-таки попросил ее не спать.
While I was walking toward the door, old Phoebe said,
“Holden!” and I turned around.
She was sitting way up in bed. She looked so pretty.
Я подошел к двери, но тут она меня окликнула:
- Холден! - И я обернулся.
Она сидела на кровати, хорошенькая, просто прелесть.
“I'm taking belching lessons from this girl, Phyllis Margulies,” she said. “Listen.”
I listened, and I heard something, but it wasn't much.
“Good,” I said.
Then I went out in the living room and called up this teacher I had, Mr. Antolini.
- Одна девочка, Филлис Маргулис, научила меня икать! - говорит она. - Вот послушай!
Я послушал, но ничего особенного не услыхал.
- Неплохо! - говорю.
И пошел в гостиную звонить по телефону своему бывшему учителю мистеру Антолини.

Администрация сайта admin@envoc.ru
Вопросы и ответы
Joomla! - бесплатное программное обеспечение, распространяемое по лицензии GNU General Public License.