«Every parent has his own pros and cons, though like any other power source.» - У каждого родителя всегда есть свои плюсы и минусы, впрочем, как и у любого другого источника питания
 Saturday [ʹsætədı] , 22 September [sepʹtembə] 2018

Тексты с параллельным переводом

билингва книги

Джек Лондон. Белый Клык

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
WHITE FANG Джек Лондон. Белый Клык



Dark spruce forest frowned on either side the frozen waterway. Темный еловый лес стоял, нахмурившись, по обоим берегам скованной льдом реки.
The trees had been stripped by a recent wind of their white covering of frost, and they seemed to lean towards each other, black and ominous, in the fading light. Недавно пронесшийся ветер сорвал с деревьев белый покров инея, и они, черные, зловещие, клонились друг к другу в надвигающихся сумерках.
A vast silence reigned over the land. Глубокое безмолвие царило вокруг.
The land itself was a desolation, lifeless, without movement, so lone and cold that the spirit of it was not even that of sadness. Весь этот край, лишенный признаков жизни с ее движением, был так пустынен и холоден, что дух, витающий над ним, нельзя было назвать даже духом скорби.
There was a hint in it of laughter, but of a laughter more terrible than any sadness—a laughter that was mirthless as the smile of the sphinx, a laughter cold as the frost and partaking of the grimness of infallibility. Смех, но смех страшнее скорби, слышался здесь -- смех безрадостный, точно улыбка сфинкса, смех, леденящий своим бездушием, как стужа.
It was the masterful and incommunicable wisdom of eternity laughing at the futility of life and the effort of life. Это извечная мудрость -- властная, вознесенная над миром -- смеялась, видя тщету жизни, тщету борьбы.
It was the Wild, the savage, frozen-hearted Northland Wild. Это была глушь -- дикая, оледеневшая до самого сердца Северная глушь.
But there was life, abroad in the land and defiant. И все же что-то живое двигалось в ней и бросало ей вызов.
Down the frozen waterway toiled a string of wolfish dogs. По замерзшей реке пробиралась упряжка ездовых собак.
Their bristly fur was rimed with frost. Their breath froze in the air as it left their mouths, spouting forth in spumes of vapour that settled upon the hair of their bodies and formed into crystals of frost. Взъерошенная шерсть их заиндевела на морозе, дыхание застывало в воздухе и кристаллами оседало на шкуре.
Leather harness was on the dogs, and leather traces attached them to a sled which dragged along behind. Собаки были в кожаной упряжи, и кожаные постромки шли от нее к волочившимся сзади саням.
The sled was without runners. It was made of stout birch-bark, and its full surface rested on the snow. Сани без полозьев, из толстой березовой коры, всей поверхностью ложились на снег.
The front end of the sled was turned up, like a scroll, in order to force down and under the bore of soft snow that surged like a wave before it. Передок их был загнут кверху, как свиток, чтобы приминать мягкие снежные волны, встававшие им навстречу.
On the sled, securely lashed, was a long and narrow oblong box. На санях стоял крепко притороченный узкий, продолговатый ящик.
There were other things on the sled—blankets, an axe, and a coffee-pot and frying-pan; but prominent, occupying most of the space, was the long and narrow oblong box. Были там и другие вещи: одежда, топор, кофейник, сковорода; но прежде всего бросался в глаза узкий, продолговатый ящик, занимавший большую часть саней.
In advance of the dogs, on wide snowshoes, toiled a man. Впереди собак на широких лыжах с трудом ступал человек.
At the rear of the sled toiled a second man. За санями шел второй.
On the sled, in the box, lay a third man whose toil was over,—a man whom the Wild had conquered and beaten down until he would never move nor struggle again. На санях, в ящике, лежал третий, для которого с земными трудами было покончено, ибо Северная глушь одолела, сломила его, так что он не мог больше ни двигаться, ни бороться.
It is not the way of the Wild to like movement. Северная глушь не любит движения.
Life is an offence to it, for life is movement; and the Wild aims always to destroy movement. Она ополчается на жизнь, ибо жизнь есть движение, а Северная глушь стремится остановить все то, что движется.
It freezes the water to prevent it running to the sea; it drives the sap out of the trees till they are frozen to their mighty hearts; and most ferociously and terribly of all does the Wild harry and crush into submission man—man who is the most restless of life, ever in revolt against the dictum that all movement must in the end come to the cessation of movement. Она замораживает воду, чтобы задержать ее бег к морю; она высасывает соки из дерева, и его могучее сердце коченеет от стужи; но с особенной яростью и жестокостью Северная глушь ломает упорство человека, потому что человек -- самое мятежное существо в мире, потому что человек всегда восстает против ее воли, согласно которой всякое движение в конце концов должно прекратиться.
But at front and rear, unawed and indomitable, toiled the two men who were not yet dead. И все-таки впереди и сзади саней шли два бесстрашных и непокорных человека, еще не расставшиеся с жизнью.
Their bodies were covered with fur and soft-tanned leather. Их одежда была сшита из меха и мягкой дубленой кожи.
Eyelashes and cheeks and lips were so coated with the crystals from their frozen breath that their faces were not discernible. Ресницы, щеки и губы у них так обледенели от застывающего на воздухе дыхания, что под ледяной коркой не было видно лица.
This gave them the seeming of ghostly masques, undertakers in a spectral world at the funeral of some ghost. Это придавало им вид каких-то призрачных масок, могильщиков из потустороннего мира, совершающих погребение призрака.
But under it all they were men, penetrating the land of desolation and mockery and silence, puny adventurers bent on colossal adventure, pitting themselves against the might of a world as remote and alien and pulseless as the abysses of space. Но это были не призрачные маски, а люди, проникшие в страну скорби, насмешки и безмолвия, смельчаки, вложившие все свои жалкие силы в дерзкий замысел и задумавшие потягаться с могуществом мира, столь же далекого, пустынного и чуждого им, как и необъятное пространство космоса.
They travelled on without speech, saving their breath for the work of their bodies. Они шли молча, сберегая дыхание для ходьбы.
On every side was the silence, pressing upon them with a tangible presence. Почти осязаемое безмолвие окружало их со всех сторон.
It affected their minds as the many atmospheres of deep water affect the body of the diver. Оно давило на разум, как вода на большой глубине давит на тело водолаза.
It crushed them with the weight of unending vastness and unalterable decree. Оно угнетало безграничностью и непреложностью своего закона.
It crushed them into the remotest recesses of their own minds, pressing out of them, like juices from the grape, all the false ardours and exaltations and undue self-values of the human soul, until they perceived themselves finite and small, specks and motes, moving with weak cunning and little wisdom amidst the play and inter-play of the great blind elements and forces. Оно добиралось до самых сокровенных тайников их сознания, выжимая из него, как сок из винограда, все напускное, ложное, всякую склонность к слишком высокой самооценке, свойственную человеческой душе, и внушало им мысль, что они всего лишь ничтожные, смертные существа, пылинки, мошки, которые прокладывают свой путь наугад, не замечая игры слепых сил природы.
An hour went by, and a second hour. Прошел час, прошел другой.
The pale light of the short sunless day was beginning to fade, when a faint far cry arose on the still air. Бледный свет короткого, тусклого дня начал меркнуть, когда в окружающей тишине пронесся слабый, отдаленный вой.
It soared upward with a swift rush, till it reached its topmost note, where it persisted, palpitant and tense, and then slowly died away. Он стремительно взвился вверх, достиг высокой ноты, задержался на ней, дрожа, но не сбавляя силы, а потом постепенно замер.
It might have been a lost soul wailing, had it not been invested with a certain sad fierceness and hungry eagerness. Его можно было принять за стенание чьей-то погибшей души, если б в нем не слышалось угрюмой ярости и ожесточения голода.
The front man turned his head until his eyes met the eyes of the man behind. And then, across the narrow oblong box, each nodded to the other. Человек, шедший впереди, обернулся, поймал взгляд того, который брел позади саней, и они кивнули друг другу.
A second cry arose, piercing the silence with needle-like shrillness. И снова тишину, как иголкой, пронзил вой.
Both men located the sound. Они прислушались, стараясь определить направление звука.
It was to the rear, somewhere in the snow expanse they had just traversed. Он доносился из тех снежных просторов, которые они только что прошли.
A third and answering cry arose, also to the rear and to the left of the second cry. Вскоре послышался ответный вой, тоже откуда-то сзади, но немного левее.
“They’re after us, Bill,” said the man at the front. -- Это ведь они за нами гонятся, Билл, -- сказал шедший впереди.
His voice sounded hoarse and unreal, and he had spoken with apparent effort. Голос его прозвучал хрипло и неестественно, и говорил он с явным трудом.
“Meat is scarce,” answered his comrade. “I ain’t seen a rabbit sign for days.” -- Добычи у них мало, -- ответил его товарищ. -Вот уже сколько дней я не видел ни одного заячьего следа.
Thereafter they spoke no more, though their ears were keen for the hunting-cries that continued to rise behind them. Путники замолчали, напряженно прислушиваясь к вою, который поминутно раздавался позади них.
At the fall of darkness they swung the dogs into a cluster of spruce trees on the edge of the waterway and made a camp. Как только наступила темнота, они повернули собак к елям на берегу реки и остановились на привал.
The coffin, at the side of the fire, served for seat and table. Гроб, снятый с саней, служил им и столом и скамьей.
The wolf-dogs, clustered on the far side of the fire, snarled and bickered among themselves, but evinced no inclination to stray off into the darkness. Сбившись в кучу по другую сторону костра, собаки рычали и грызлись, но не выказывали ни малейшего желания убежать в темноту.
“Seems to me, Henry, they’re stayin’ remarkable close to camp,” Bill commented. -- Что-то они уж слишком жмутся к огню, -- сказал Билл.
Henry, squatting over the fire and settling the pot of coffee with a piece of ice, nodded. Генри, присевший на корточки перед костром, чтобы установить на огне кофейник с куском льда, молча кивнул.
Nor did he speak till he had taken his seat on the coffin and begun to eat. Заговорил он только после того, как сел на гроб и принялся за еду.
“They know where their hides is safe,” he said. -- Шкуру свою берегут.
“They’d sooner eat grub than be grub. Знают, что тут их накормят, а там они сами пойдут кому-нибудь на корм.
They’re pretty wise, them dogs.” Собак не проведешь.
Bill shook his head. Билл покачал головой:
“Oh, I don’t know.” -- Кто их знает!
His comrade looked at him curiously. Товарищ посмотрел на него с любопытством.
“First time I ever heard you say anything about their not bein’ wise.” -- Первый раз слышу, чтобы ты сомневался в их уме.
“Henry,” said the other, munching with deliberation the beans he was eating, “did you happen to notice the way them dogs kicked up when I was a-feedin’ ’em?” -- Генри, -- сказал Билл, медленно разжевывая бобы, -- а ты не заметил, как собаки грызлись, когда я кормил их?
“They did cut up more’n usual,” Henry acknowledged. -- Действительно, возни было больше, чем всегда, -- подтвердил Генри.
“How many dogs ’ve we got, Henry?” -- Сколько у нас собак. Генри?
“Six.” -- Шесть.
“Well, Henry . . . ” Bill stopped for a moment, in order that his words might gain greater significance. “As I was sayin’, Henry, we’ve got six dogs. -- Так вот... -- Билл сделал паузу, чтобы придать больше веса своим словам. -- Я тоже говорю, что у нас шесть собак.
I took six fish out of the bag. Я взял шесть рыб из мешка, дал каждой собаке по рыбе.
I gave one fish to each dog, an’, Henry, I was one fish short.” И одной не хватило. Генри.
“You counted wrong.” -- Значит, обсчитался.
“We’ve got six dogs,” the other reiterated dispassionately. -- У нас шесть собак, -- безучастно повторил Билл. -- Я взял шесть рыб.
“I took out six fish. One Ear didn’t get no fish. Одноухому рыбы не хватило.
I came back to the bag afterward an’ got ’m his fish.” Мне пришлось взять из мешка еще одну рыбу.
“We’ve only got six dogs,” Henry said. -- У нас всего шесть собак, -- стоял на своем Генри.
“Henry,” Bill went on. “I won’t say they was all dogs, but there was seven of ’m that got fish.” -- Генри, -- продолжал Билл, -- я не говорю, что все были собаки, но рыба досталась семерым.
Henry stopped eating to glance across the fire and count the dogs. Г енри перестал жевать, посмотрел через костер на собак и пересчитал их.
“There’s only six now,” he said. -- Сейчас там только шесть, -- сказал он.
“I saw the other one run off across the snow,” Bill announced with cool positiveness. “I saw seven.” -- Седьмая убежала, я видел, -- со спокойной настойчивостью проговорил Билл. -- Их было семь.
Henry looked at him commiseratingly, and said, Генри взглянул на него с состраданием и сказал:
“I’ll be almighty glad when this trip’s over.” -- Поскорее бы нам с тобой добраться до места.
“What d’ye mean by that?” Bill demanded. -- Это как же понимать?
“I mean that this load of ourn is gettin’ on your nerves, an’ that you’re beginnin’ to see things.” -- А так, что от этой поклажи, которую мы везем, ты сам не свой стал, вот тебе и мерещится бог знает что.
“I thought of that,” Bill answered gravely. “An’ so, when I saw it run off across the snow, I looked in the snow an’ saw its tracks. Then I counted the dogs an’ there was still six of ’em. -- Я об этом уж думал, -- ответил Билл серьезно. -- Как только она побежала, я сразу взглянул на снег и увидел следы; потом сосчитал собак -их было шесть.
The tracks is there in the snow now. А следы -- вот они.
D’ye want to look at ’em? Хочешь взглянуть?
I’ll show ’em to you.” Пойдем -- покажу.
Henry did not reply, but munched on in silence, until, the meal finished, he topped it with a final cup of coffee. Генри ничего ему не ответил и молча продолжал жевать.
He wiped his mouth with the back of his hand and said: Съев бобы, он запил их горячим кофе, вытер рот рукой и сказал:
“Then you’re thinkin’ as it was—” -- Значит, по-твоему, это...
A long wailing cry, fiercely sad, from somewhere in the darkness, had interrupted him. Протяжный тоскливый вой не дал ему договорить.
He stopped to listen to it, then he finished his sentence with a wave of his hand toward the sound of the cry, “—one of them?” Он молча прислушался, а потом закончил начатую фразу, ткнув пальцем назад, в темноту: -- ...это гость оттуда?
Bill nodded. Билл кивнул.
“I’d a blame sight sooner think that than anything else. -- Как ни вертись, больше ничего не придумаешь.
You noticed yourself the row the dogs made.” Ты же сам слышал, какую грызню подняли собаки.
Cry after cry, and answering cries, were turning the silence into a bedlam. Протяжный вой слышался все чаще и чаще, издалека доносились ответные завывания, -- тишина превратилась в сущий ад.
From every side the cries arose, and the dogs betrayed their fear by huddling together and so close to the fire that their hair was scorched by the heat. Вой несся со всех сторон, и собаки в страхе сбились в кучу так близко к костру, что огонь чуть ли не подпаливал им шерсть.
Bill threw on more wood, before lighting his pipe. Билл подбросил хвороста в костер и закурил трубку.
“I’m thinking you’re down in the mouth some,” Henry said. -- Я вижу, ты совсем захандрил, -- сказал Генри.
“Henry . . . ” He sucked meditatively at his pipe for some time before he went on. -- Генри... -- Билл задумчиво пососал трубку. -- Я все думаю.
“Henry, I was a-thinkin’ what a blame sight luckier he is than you an’ me’ll ever be.” Генри: он куда счастливее нас с тобой. -- И Билл постучал пальцем по гробу, на котором они сидели. -- Когда мы умрем.
He indicated the third person by a downward thrust of the thumb to the box on which they sat. Генри, хорошо, если хоть кучка камней будет лежать над нашими телами, чтобы их не сожрали собаки.
“You an’ me, Henry, when we die, we’ll be lucky if we get enough stones over our carcases to keep the dogs off of us.” “But we ain’t got people an’ money an’ all the rest, like him,” Henry rejoined. “Long-distance funerals is somethin’ you an’ me can’t exactly afford.” -- Да ведь ни у тебя, ни у меня нет ни родни, ни денег, -- сказал Генри. -- Вряд ли нас с тобой повезут хоронить в такую даль, нам такие похороны не по карману.
“What gets me, Henry, is what a chap like this, that’s a lord or something in his own country, and that’s never had to bother about grub nor blankets; why he comes a-buttin’ round the Godforsaken ends of the earth—that’s what I can’t exactly see.” -- Чего я никак не могу понять. Генри, это -- зачем человеку, который был у себя на родине не то лордом, не то вроде этого и ему не приходилось заботиться ни о еде, ни о теплых одеялах, -зачем такому человеку понадобилось рыскать на краю света, по этой богом забытой стране?..
“He might have lived to a ripe old age if he’d stayed at home,” Henry agreed. -- Да. Сидел бы дома, дожил бы до старости, -согласился Генри.
Bill opened his mouth to speak, but changed his mind. Его товарищ открыл было рот, но так ничего и не сказал.
Instead, he pointed towards the wall of darkness that pressed about them from every side. Вместо этого он протянул руку в темноту, стеной надвигавшуюся на них со всех сторон.
There was no suggestion of form in the utter blackness; only could be seen a pair of eyes gleaming like live coals. Во мраке нельзя было разглядеть никаких определенных очертаний; виднелась только пара глаз, горящих, как угли.
Henry indicated with his head a second pair, and a third. Генри молча указал на вторую пару и на третью.
A circle of the gleaming eyes had drawn about their camp. Круг горящих глаз стягивался около их стоянки.
Now and again a pair of eyes moved, or disappeared to appear again a moment later. Время от времени какая-нибудь пара меняла место или исчезала, с тем чтобы снова появиться секундой позже.
The unrest of the dogs had been increasing, and they stampeded, in a surge of sudden fear, to the near side of the fire, cringing and crawling about the legs of the men. Собаки беспокоились все больше и больше и вдруг, охваченные страхом, сбились в кучу почти у самого костра, подползли к людям и прижались к их ногам.
In the scramble one of the dogs had been overturned on the edge of the fire, and it had yelped with pain and fright as the smell of its singed coat possessed the air. В свалке одна собака попала в костер; она завизжала от боли и ужаса, и в воздухе запахло паленой шерстью.
The commotion caused the circle of eyes to shift restlessly for a moment and even to withdraw a bit, but it settled down again as the dogs became quiet. Кольцо глаз на минуту разомкнулось и даже чуть-чуть отступило назад, но как только собаки успокоились, оно снова оказалось на прежнем месте.
“Henry, it’s a blame misfortune to be out of ammunition.” -- Вот беда. Генри! Патронов мало!
Bill had finished his pipe and was helping his companion to spread the bed of fur and blanket upon the spruce boughs which he had laid over the snow before supper. Докурив трубку, Билл помог своему спутнику разложить меховую постель и одеяло поверх еловых веток, которые он еще перед ужином набросал на снег.
Henry grunted, and began unlacing his mocassins. Генри крякнул и принялся развязывать мокасины.
“How many cartridges did you say you had left?” he asked. -- Сколько у тебя осталось патронов? -- спросил он.
“Three,” came the answer. “An’ I wisht ’twas three hundred. -- Три, -- послышалось в ответ. -- А надо бы триста.
Then I’d show ’em what for, damn ’em!” Я бы им показал, дьяволам!
He shook his fist angrily at the gleaming eyes, and began securely to prop his moccasins before the fire. Он злобно погрозил кулаком в сторону горящих глаз и стал устанавливать свои мокасины перед огнем.
“An’ I wisht this cold snap’d break,” he went on. “It’s ben fifty below for two weeks now. -- Когда только эти морозы кончатся! -продолжал Билл. -- Вот уже вторую неделю все пятьдесят да пятьдесят градусов.
An’ I wisht I’d never started on this trip, Henry. И зачем только я пустился в это путешествие, Генри!
I don’t like the looks of it. Не нравится оно мне.
I don’t feel right, somehow. Не по себе мне как-то.
An’ while I’m wishin’, I wisht the trip was over an’ done with, an’ you an’ me a-sittin’ by the fire in Fort McGurry just about now an’ playing cribbage—that’s what I wisht.” Приехать бы уж поскорее, и дело с концом! Сидеть бы нам с тобой сейчас у камина в форте Мак-Гэрри, играть в криббедж... Много бы я дал за это!
Henry grunted and crawled into bed. Генри проворчал что-то и стал укладываться.
As he dozed off he was aroused by his comrade’s voice. Он уже задремал, как вдруг голос товарища разбудил его:
“Say, Henry, that other one that come in an’ got a fish—why didn’t the dogs pitch into it? That’s what’s botherin’ me.” -- Знаешь, Генри, что меня беспокоит? Почему собаки не накинулись на того, пришлого, которому тоже досталась рыба?
“You’re botherin’ too much, Bill,” came the sleepy response. “You was never like this before. -- Уж очень ты стал беспокойный, Билл, -послышался сонный ответ. -Раньше за тобой этого не водилось.
You jes’ shut up now, an’ go to sleep, an’ you’ll be all hunkydory in the mornin’. Перестань болтать, спи, а утром встанешь как ни в чем не бывало.
Your stomach’s sour, that’s what’s botherin’ you.” Изжога у тебя, оттого ты и беспокоишься.
The men slept, breathing heavily, side by side, under the one covering. Они спали рядом, под одним одеялом, тяжело дыша во сне.
The fire died down, and the gleaming eyes drew closer the circle they had flung about the camp. Костер потухал, и круг горящих глаз, оцепивших стоянку, смыкался все теснее и теснее.
The dogs clustered together in fear, now and again snarling menacingly as a pair of eyes drew close. Собаки жались одна к другой, угрожающе рычали, когда какая-нибудь пара глаз подбиралась слишком близко.
Once their uproar became so loud that Bill woke up. Вот они зарычали так громко, что Билл проснулся.
He got out of bed carefully, so as not to disturb the sleep of his comrade, and threw more wood on the fire. Осторожно, стараясь не разбудить товарища, он вылез из-под одеяла и подбросил хвороста в костер.
As it began to flame up, the circle of eyes drew farther back. Огонь вспыхнул ярче, и кольцо глаз подалось назад.
He glanced casually at the huddling dogs. He rubbed his eyes and looked at them more sharply. Then he crawled back into the blankets. Билл посмотрел на сбившихся в кучу собак, протер глаза, вгляделся попристальнее и снова забрался под одеяло.
“Henry,” he said. “Oh, Henry.” -- Генри! -- окликнул он товарища. -- Генри!
Henry groaned as he passed from sleep to waking, and demanded, Генри застонал, просыпаясь, и спросил:
“What’s wrong now?” -- Ну, что там?
“Nothin’,” came the answer; “only there’s seven of ’em again. -- Ничего, -- услышал он, -- только их опять семь.
I just counted.” Я сейчас пересчитал.
Henry acknowledged receipt of the information with a grunt that slid into a snore as he drifted back into sleep. Генри встретил это известие ворчанием, тотчас же перешедшим в храп, и снова погрузился в сон.
In the morning it was Henry who awoke first and routed his companion out of bed. Утром он проснулся первым и разбудил товарища.
Daylight was yet three hours away, though it was already six o’clock; and in the darkness Henry went about preparing breakfast, while Bill rolled the blankets and made the sled ready for lashing. До рассвета оставалось еще часа три, хотя было уже шесть часов утра. В темноте Генри занялся приготовлением завтрака, а Билл свернул постель и стал укладывать вещи в сани.
“Say, Henry,” he asked suddenly, “how many dogs did you say we had?” -- Послушай, Генри, -- спросил он вдруг, -сколько, ты говоришь, у нас было собак?
“Six.” -- Шесть.
“Wrong,” Bill proclaimed triumphantly. -- Вот и неверно! -- заявил он с торжеством.
“Seven again?” Henry queried. -- Опять семь? -- спросил Генри.
“No, five; one’s gone.” -- Нет, пять. Одна пропала.
“The hell!” Henry cried in wrath, leaving the cooking to come and count the dogs. -- Что за дьявол! -- сердито крикнул Генри, и, бросив стряпню, пошел пересчитать собак.
“You’re right, Bill,” he concluded. “Fatty’s gone.” -- Правильно, Билл, -- сказал он. -- Фэтти сбежал.
“An’ he went like greased lightnin’ once he got started. -- Улизнул так быстро, что и не заметили.
Couldn’t ’ve seen ’m for smoke.” Пойди-ка сыщи его теперь.
“No chance at all,” Henry concluded. “They jes’ swallowed ’m alive. -- Пропащее дело, -- ответил Генри. -- Живьем слопали.
I bet he was yelpin’ as he went down their throats, damn ’em!” Он, наверное, не один раз взвизгнул, когда эти дьяволы принялись его рвать.
“He always was a fool dog,” said Bill. -- Фэтти всегда был глуповат, -- сказал Билл.
“But no fool dog ought to be fool enough to go off an’ commit suicide that way.” -- У самого глупого пса все-таки хватит ума не идти на верную смерть.
He looked over the remainder of the team with a speculative eye that summed up instantly the salient traits of each animal. Он оглядел остальных собак, быстро оценивая в уме достоинства каждой.
“I bet none of the others would do it.” -- Эти умнее, они такой штуки не выкинут.
“Couldn’t drive ’em away from the fire with a club,” Bill agreed. “I always did think there was somethin’ wrong with Fatty anyway.” -- Их от костра и палкой не отгонишь, -согласился Билл. -- Я всегда считал, что у Фэтти не все в порядке.
And this was the epitaph of a dead dog on the Northland trail—less scant than the epitaph of many another dog, of many a man. Таково было надгробное слово, посвященное собаке, погибшей на Северном пути, -- и оно было ничуть не скупее многих других эпитафий погибшим собакам, да, пожалуй, и людям.

Администрация сайта admin@envoc.ru
Вопросы и ответы
Joomla! - бесплатное программное обеспечение, распространяемое по лицензии GNU General Public License.