«Modem horror movies compare poory to the News.» - Современные фильмы ужасов сильно проигрывают выпускам новостей
 Friday [ʹfraıdı] , 27 May [meı] 2022

Тексты с параллельным переводом

билингва книги

Джек Лондон. Дочь снегов.

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна



"And why should I not be proud of my race?" - А почему мне не гордиться моей расой?
Frona's cheeks were flushed and her eyes sparkling. They had both been harking back to childhood, and she had been telling Corliss of her mother, whom she faintly remembered. Fair and flaxen-haired, typically Saxon, was the likeness she had drawn, filled out largely with knowledge gained from her father and from old Andy of the Dyea Post. The discussion had then turned upon the race in general, and Frona had said things in the heat of enthusiasm which affected the more conservative mind of Corliss as dangerous and not solidly based on fact. He deemed himself too large for race egotism and insular prejudice, and had seen fit to laugh at her immature convictions. Щеки Фроны горели, глаза сверкали. Они оба только что вспоминали детство, и Фрона рассказала Корлиссу о своей матери, которую представляла весьма смутно. Белокурая красавица, ярко выраженного англосаксонского типа,- такой описала она ее, пользуясь своими воспоминаниями, дополненными рассказами отца и старого Энди из почтовой конторы на реке Дайе. Беседа коснулась расового вопроса, и Фрона в пылу энтузиазма высказала мысли, которые не согласовались с более консервативными взглядами Корлисса и казались ему рискованными и недостаточно обоснованными. Он считал себя выше расовых предрассудков и потому смеялся над ее незрелыми убеждениями.
"It's a common characteristic of all peoples," he proceeded, "to consider themselves superior races,--a naive, natural egoism, very healthy and very good, but none the less manifestly untrue. The Jews conceived themselves to be God's chosen people, and they still so conceive themselves--" - Всем людям свойственно считать себя высшей расой,- продолжал он.-Наивный, естественный эгоизм, очень здоровый и очень полезный, но тем не менее в корне неправильный. Евреи смотрели и до сих пор продолжают смотреть на себя как на избранный богом народ.
"And because of it they have left a deep mark down the page of history," she interrupted. - Потому-то они и оставили такой глубокий след в истории,- перебилаего Фрона.
"But time has not proved the stability of their conceptions. And you must also view the other side. A superior people must look upon all others as inferior peoples. This comes home to you. To be a Roman were greater than to be a king, and when the Romans rubbed against your savage ancestors in the German forests, they elevated their brows and said, 'An inferior people, barbarians.'" - Но время не подтвердило их убеждений. Обратите внимание и на оборотную сторону медали. Нация считающая себя высшей, смотрит на все остальные нации как на низшие. Это вам понятно. Быть римлянином в свое время считалось более почетным, чем быть королем, и когда римляне встретились с вашими дикими предками в германских лесах, они только удивленно подняли брови и сказали: "Это низшая раса, варвары".
"But we are here, now. We are, and the Romans are not. The test is time. So far we have stood the test; the signs are favorable that we shall continue to stand it. We are the best fitted!" - Но мы продолжали существовать и по сей день. Мы существуем, а римляне исчезли. Все проверяется временем. До сих пор мы выдерживали это испытание. Кое-какие благоприятные признаки того, что так будет и впредь. Мы приспособлены лучше других.
"Egotism." - Самомнение.
"But wait. Put it to the test." - Подождите. Сначала проверьте.
As she spoke her hand flew out impulsively to his. At the touch his heart pulsed upward, there was a rush Of blood and a tightening across the temples. Ridiculous, but delightful, he thought. At this rate he could argue with her the night through. Фрона порывисто сжала ему руку. Его сердце забилось, кровь бросилась в лицо, и в висках застучало. Смешно, но восхитительно, подумал он. Сейчас готов был спорить с ней хоть всю ночь напролет.
"The test," she repeated, withdrawing her hand without embarrassment. #
"We are a race of doers and fighters, of globe-encirclers and zone-conquerors. We toil and struggle, and stand by the toil and struggle no matter how hopeless it may be. While we are persistent and resistant, we are so made that we fit ourselves to the most diverse conditions. Will the Indian, the Negro, or the Mongol ever conquer the Teuton? Surely not! The Indian has persistence without variability; if he does not modify he dies, if he does try to modify he dies anyway. The Negro has adaptability, but he is servile and must be led. As for the Chinese, they are permanent. All that the other races are not, the Anglo-Saxon, or Teuton if you please, is. All that the other races have not, the Teuton has. What race is to rise up and overwhelm us?" #
"Ah, you forget the Slav," Corliss suggested slyly. #
"The Slav!" Her face fell. "True, the Slav! The only stripling in this world of young men and gray-beards! But he is still in the future, and in the future the decision rests. In the mean time we prepare. If may be we shall have such a start that we shall prevent him growing. You know, because he was better skilled in chemistry, knew how to manufacture gunpowder, that the Spaniard destroyed the Aztec. May not we, who are possessing ourselves of the world and its resources, and gathering to ourselves all its knowledge, may not we nip the Slav ere he grows a thatch to his lip?" #
Vance Corliss shook his head non-committally, and laughed. #
"Oh! I know I become absurd and grow over-warm!" she exclaimed. "But after all, one reason that we are the salt of the earth is because we have the courage to say so." "And I am sure your warmth spreads," he responded. "See, I'm beginning to glow myself. We are not God's, but Nature's chosen people, we Angles, and Saxons, and Normans, and Vikings, and the earth is our heritage. Let us arise and go forth!" - О, я полагаю, что слишком возбуждаюсь и дохожу до абсурда-воскликнула Фрона.-Но в конце концов одна из причин того, что мы-соль земли, и кроется в том, что мы имеем смелость высказывать это. - И я уверен, что ваша горячность заразительна,- ответил он.—Вы видите, она начинает действовать на меня. Мы-народ, избранный не богом, а природой. Мы англы и саксы, норманны и викинги, и земля - наше наследие.Так идем же все дальше вперед
"Now you are laughing at me, and, besides, we have already gone forth. Why have you fared into the north, if not to lay hands on the race legacy?" - Теперь вы издеваетесь надо мной. А кроме того, мы и так с вами оказались далеко впереди. Для чего же вы отправились на Север, как не для того, чтобы приложить руку к наследию вашей расы?
She turned her head at the sound of approaching footsteps, and cried for greeting, "I appeal to you, Captain Alexander! I summon you to bear witness!" Услышав шаги, она повернула голову к крикнула вместо приветствия: - Я взываю к вам, капитан Александр! Будьте свидетелем!
The captain of police smiled in his sternly mirthful fashion as he shook hands with Frona and Corliss. "Bear witness?" he questioned. "Ah, yes! Как всегда, весело улыбаясь, капитан полиции поздоровался с Фроной и Корлиссом. - Приглашаете в свидетели? - переспросил он.- О, да!
"'Bear witness, O my comrades, what a hard-bit gang were we,-- The servants of the sweep-head, but the masters of the sea!'" He quoted the verse with a savage solemnity exulting through his deep voice. This, and the appositeness of it, quite carried Frona away, and she had both his hands in hers on the instant. Corliss was aware of an inward wince at the action. It was uncomfortable. He did not like to see her so promiscuous with those warm, strong hands of hers. Did she so favor all men who delighted her by word or deed? He did not mind her fingers closing round his, but somehow it seemed wanton when shared with the next comer. By the time he had thought thus far, Frona had explained the topic under discussion, and Captain Alexander was testifying. Команду не могли бы вы отыскать смелей. Веслу мы были слуги, но властители морей,-торжественно процитировал он. Его слова и вся обстановка так увлекли Фрону,что она порывисто сжала его руки. При виде этого Корлисс вздрогнул. Ему стало как-то не по себе от такой несдержанности в выражении своих чувств. Неужели она так благосклонна ко всем, кто восхищается ее словами или поступками? Он ничего не имел против того, чтобы она сжала его руки, но по отношению к первому встречному это показалось ему непростительной вольностью.
"I don't know much about your Slav and other kin, except that they are good workers and strong; but I do know that the white man is the greatest and best breed in the world. Take the Indian, for instance. The white man comes along and beats him at all his games, outworks him, out-roughs him, out-fishes him, out-hunts him. As far back as their myths go, the Alaskan Indians have packed on their backs. But the gold-rushers, as soon as they had learned the tricks of the trade, packed greater loads and packed them farther than did the Indians. Why, last May, the Queen's birthday, we had sports on the river. In the one, two, three, four, and five men canoe races we beat the Indians right and left. Yet they had been born to the paddle, and most of us had never seen a canoe until man-grown." #
"But why is it?" Corliss queried. #
"I do not know why. I only know that it is. I simply bear witness. I do know that we do what they cannot do, and what they can do, we do better." #
Frona nodded her head triumphantly at Corliss. "Come, acknowledge your defeat, so that we may go in to dinner. Defeat for the time being, at least. The concrete facts of paddles and pack-straps quite overcome your dogmatics. Ah, I thought so. More time? All the time in the world. But let us go in. We'll see what my father thinks of it,--and Mr. Kellar. A symposium on Anglo-Saxon supremacy!" #
Frost and enervation are mutually repellant. The Northland gives a keenness and zest to the blood which cannot be obtained in warmer climes. Naturally so, then, the friendship which sprang up between Corliss and Frona was anything but languid. They met often under her father's roof-tree, and went many places together. Each found a pleasurable attraction in the other, and a satisfaction which the things they were not in accord with could not mar. Frona liked the man because he was a man. In her wildest flights she could never imagine linking herself with any man, no matter how exalted spiritually, who was not a man physically. It was a delight to her and a joy to look upon the strong males of her kind, with bodies comely in the sight of God and muscles swelling with the promise of deeds and work. Man, to her, was preeminently a fighter. She believed in natural selection and in sexual selection, and was certain that if man had thereby become possessed of faculties and functions, they were for him to use and could but tend to his good. And likewise with instincts. If she felt drawn to any person or thing, it was good for her to be so drawn, good for herself. If she felt impelled to joy in a well-built frame and well-shaped muscle, why should she restrain? Why should she not love the body, and without shame? The history of the race, and of all races, sealed her choice with approval. Down all time, the weak and effeminate males had vanished from the world-stage. Only the strong could inherit the earth. She had been born of the strong, and she chose to cast her lot with the strong. Мороз и вялость не совместимы. Север вызывает в человеке ту смелость и решительность, которые никак не проявляются в более теплом климате. Поэтому вполне естественно, что между Фроной и Корлиссом сразу возникла большая дружба. Они постоянно виделись в доме ее отца, а также посещали различные места. Их тянуло друг к другу. Их встречи доставляли им большое удовольствие, которое не могли испортить даже споры и разногласия. Фроне нравился этот человек, потому что он был настоящим мужчиной. При всей своей фантазии она не могла представить себе, что будет когда-нибудь связана с человеком, обладающим высоким интеллектом, но лишенным мужественности. Она с удовольствием смотрела на сильных мужчин, представителей ее расы, чьи тела были прекрасны, а мускулы выпуклы и приспособлены к борьбе и работе. В ее глазах мужчина прежде всего был борцом. Она верила в естественный и половой отбор и была убеждена, что если в результате этого отбора появляется сильный, мужественный человек, то он должен пользоваться всеми благами, которые может предоставить ему жизнь и его положение в ней. То же самое, по ее мнению, относилось и к инстинктам. Если ей нравился какой-нибудь человек или какая-нибудь вещь, то это было хорошо и могло принести ей только пользу. Если она радовалась при виде красивого тела и крепких мускулов, то зачем ей было отворачиваться? Почему она должна была стыдиться этого? История ее расы и вообще всех рас говорила о правильности подобной точки зрения. Во все времена слабые и изнеженные мужчины исчезали с арены жизни. Только сильные становились победителями. Она сама родилась сильной и твердо решила связать свою судьбу только с сильным мужчиной.
Yet of all creatures, she was the last to be deaf and blind to the things of the spirit. But the things of the spirit she demanded should be likewise strong. No halting, no stuttered utterance, tremulous waiting, minor wailing! The mind and the soul must be as quick and definite and certain as the body. Nor was the spirit made alone for immortal dreaming. Like the flesh, it must strive and toil. It must be workaday as well as idle day. She could understand a weakling singing sweetly and even greatly, and in so far she could love him for his sweetness and greatness; but her love would have fuller measure were he strong of body as well. She believed she was just. She gave the flesh its due and the spirit its due; but she had, over and above, her own choice, her own individual ideal. She liked to see the two go hand in hand. Prophecy and dyspepsia did not affect her as a felicitous admixture. A splendid savage and a weak-kneed poet! She could admire the one for his brawn and the other for his song; but she would prefer that they had been made one in the beginning. Однако духовный мир человека интересовал ее не меньше. Она не только требовала, чтобы это был человек сильный, духом. Никаких остановок и колебаний, никаких тревожных ожиданий и детских жалоб! Разум и душа, подобно телу, должны быть быстрыми, твердыми и уверенными в себе. Душа создана не только для вечных мечтаний. Подобно телу, она должна работать и бороться. У нее должны быть одинаково и рабочие дни и дни отдыха. Фрона могла понять существо, слабое телом, но обладающее возвышенной душой. Она могла бы даже полюбить его. Но ее любовь стала бы гораздо полнее, если бы это был человек сильный телом. Она была уверена в своей правоте, потому что отдавала должное и тому и другому. Но превыше всего был ее собственный выбор, ее собственный идеал. Она хотела, чтобы тело и дух гармонировали между собой. Светлый ум в сочетании с дурным пищеварением казался ей чем-то ужасным. Атлет-дикарь и хилый поэт! В одном она восхищалась мускулами, в другом-вдохновенными песнями. Но она предпочла бы соединить их в одном лице.
As to Vance Corliss. First, and most necessary of all, there was that physiological affinity between them that made the touch of his hand a pleasure to her. Though souls may rush together, if body cannot endure body, happiness is reared on sand and the structure will be ever unstable and tottery. Next, Corliss had the physical potency of the hero without the grossness of the brute. His muscular development was more qualitative than quantitative, and it is the qualitative development which gives rise to beauty of form. A giant need not be proportioned in the mould; nor a thew be symmetrical to be massive. Вернемся к Вэнсу Корлиссу. Во-первых, и это важнее всего, между ними существовала та физиологическая созвучность, благодаря которой прикосновение его руки доставляло ей удовольствие. Если души стремятся друг к другу, но одно тело не выносит прикосновения другого, то счастье окажется построенным на песке и возведенное здание всегда будет непрочным и шатким. Далее, Корлисс обладал физической силой героя, но без примеси животной грубости. Он был физически всесторонне развит, а в этом, как известно, заключается красота форм. Можно быть гигантом и не обладать совершенством форм; пропорциональные мускулы не должны быть массивными.
And finally,--none the less necessary but still finally,--Vance Corliss was neither spiritually dead nor decadent. He affected her as fresh and wholesome and strong, as reared above the soil but not scorning the soil. Of course, none of this she reasoned out otherwise than by subconscious processes. Her conclusions were feelings, not thoughts. И наконец, что не менее важно, Вэнс Корлисс не был ни духовно опустошенным человеком, ни декадентом. Он казался ей свежим, здоровым и сильным, он как бы возвышался над окружающим миром, но не презирал его, Конечно, эти мысли жили в ней подсознательно. Ее выводы были основанына чувствах, а не на разуме.
Though they quarrelled and disagreed on innumerable things, deep down, underlying all, there was a permanent unity. She liked him for a certain stern soberness that was his, and for his saving grace of humor. Seriousness and banter were not incompatible. She liked him for his gallantry, made to work with and not for display. She liked the spirit of his offer at Happy Camp, when he proposed giving her an Indian guide and passage-money back to the United States. He could _do_ as well as talk. She liked him for his outlook, for his innate liberality, which she felt to be there, somehow, no matter that often he was narrow of expression. She liked him for his mind. Though somewhat academic, somewhat tainted with latter-day scholasticism, it was still a mind which permitted him to be classed with the "Intellectuals." He was capable of divorcing sentiment and emotion from reason. Granted that he included all the factors, he could not go wrong. And here was where she found chief fault with him,--his narrowness which precluded all the factors; his narrowness which gave the lie to the breadth she knew was really his. But she was aware that it was not an irremediable defect, and that the new life he was leading was very apt to rectify it. He was filled with culture; what he needed was a few more of life's facts. Хотя они ссорились и спорили почти беспрерывно, где-то в глубине их существ царило полное единение. Спасительная сила его юмора и какая-то суровая трезвость суждений покоряли ее. Подшучивание и серьезность отлично уживались в нем. Ей нравилась его учтивость, которая была частью его существа, а не только маской, и она с удовольствием вспоминала великодушие, побудившее его в Счастливом Лагере предложить ей индейца-проводника и деньги на обратный проезд в Соединенные Штаты. Слово у него не расходилось с делом. Ей нравилась его манера смотреть на вещи и широта его взглядов, которую она чувствовала, хотя он иногда и не умел высказать этого. По ее мнению, ум Корлисса, несколько академический и отмеченный печатью новейшей схоластики, ставил его в ряды высоко интеллектуальных людей. Он твердо определял границу между порывом чувства и велением рассудка и, постоянно учитывая все факторы, умел не ошибаться. И вот в этом она находила его основной недостаток. Известная ограниченность исключала ту широту взглядов, которая, как она хорошо знала, была ему присуща. Ей стало ясно, что этот недостаток исправим и новый образ жизни может легко помочь ему в этом. Он был напичкан культурой, и чего ему явно не хватало, так это более близкого знакомства с реальной жизнью.
And she liked him for himself, which is quite different from liking the parts which went to compose him. For it is no miracle for two things, added together, to produce not only the sum of themselves, but a third thing which is not to be found in either of them. So with him. She liked him for himself, for that something which refused to stand out as a part, or a sum of parts; for that something which is the corner-stone of Faith and which has ever baffled Philosophy and Science. And further, to like, with Frona Welse, did not mean to love. Но он ей нравился таким, каким он был, несмотря на его недостатки. И это совсем не удивительно, ибо два слагаемых дают не только сумму их, но и нечто третье, чего не было в каждом из них в отдельности. Это относилось и к Корлиссу. Он ей нравился сам по себе за что-то такое, что нельзя было определить как одну черту или сумму черт, за то неуловимое, что является краеугольным камнем веры и что всегда побеждает философию и науку. И кроме того, нравиться Фроне Уэлз еще не значило быть ею любимым.
First, and above all, Vance Corliss was drawn to Frona Welse because of the clamor within him for a return to the soil. In him the elements were so mixed that it was impossible for women many times removed to find favor in his eyes. Such he had met constantly, but not one had ever drawn from him a superfluous heart-beat. Though there had been in him a growing instinctive knowledge of lack of unity,--the lack of unity which must precede, always, the love of man and woman,--not one of the daughters of Eve he had met had flashed irresistibly in to fill the void. Elective affinity, sexual affinity, or whatsoever the intangible essence known as love is, had never been manifest. When he met Frona it had at once sprung, full-fledged, into existence. But he quite misunderstood it, took it for a mere attraction towards the new and unaccustomed. Прежде всего Вэнса Корлисса толкал к Фроне Уэлз внутренний голос, звавший его обратно к земле. Ему не могли нравиться женщины, лишенные природной прелести и обаяния. Он встречал их не раз, и его сердце до сих пор оставалось спокойным. Хотя в нем и жило все время инстинктивное стремление к единению, то стремление, которое всегда предшествует любви между мужчиной и женщиной, ни одна из встреченных им до сих пор дочерей Евы не могла пленить его. Духовная созвучность, половая созвучность - словом, то необъяснимое, что зовется любовью, было еще ему незнакомо. Когда он встретил Фрону, голос любви властно заговорил в нем. Но он не понял того, что случилось, и счел это за притягательную силу нового и незнакомого ему явления.
Many men, possessed of birth and breeding, have yielded to this clamor for return. And giving the apparent lie to their own sanity and moral stability, many such men have married peasant girls or barmaids, And those to whom evil apportioned itself have been prone to distrust the impulse they obeyed, forgetting that nature makes or mars the individual for the sake, always, of the type. For in every such case of return, the impulse was sound,--only that time and space interfered, and propinquity determined whether the object of choice should be bar-maid or peasant girl. Много хорошо воспитанных и респектабельных людей уступают этому зову земли. И, заставляя близких сомневаться в их здравом рассудке и моральной устойчивости, такие мужчины иногда женятся на крестьянских девушках и трактирных служанках. Те, которых постигает неудача, склонны относиться с недоверием к чувству, толкнувшему их на подобный шаг. Они забывают, что природа всегда либо создает, либо разрушает. Во всех таких случаях импульс был здоровым, только время и место оказались неподходящими и сыграли роковую роль.
Happily for Vance Corliss, time and space were propitious, and in Frona he found the culture he could not do without, and the clean sharp tang of the earth he needed. In so far as her education and culture went, she was an astonishment. He had met the scientifically smattered young woman before, but Frona had something more than smattering. Further, she gave new life to old facts, and her interpretations of common things were coherent and vigorous and new. Though his acquired conservatism was alarmed and cried danger, he could not remain cold to the charm of her philosophizing, while her scholarly attainments were fully redeemed by her enthusiasm. Though he could not agree with much that she passionately held, he yet recognized that the passion of sincerity and enthusiasm was good. К счастью для Вэнса Корлисса, время и место благоприятствовали ему. Он нашел во Фроне культуру, без которой он не мог бы обойтись, и тот целомудренный и властный призыв земли, который был ему необходим. Что же до ее воспитания и образования, то в этом отношении она была прямо чудом. Он не раз встречал молодых женщин, поверхностно судящих обо всем, но с Фроной дело обстояло далеко не так. Она, умела придавать новый смысл старым истинам, и ее толкование самых обыкновенных вещей отличалось ясностью, убедительностью и новизной. И хотя консерватор, сидевший в нем, зачастую пугался и протестовал, он все же не мог оставаться равнодушным к ее философским рассуждениям, в которых школьная наивность искупалась энтузиазмом. Не соглашаясь со многим из того, что она страстно проповедовала, он все же признавал обаяние ее неподдельной искренности и воодушевления.
But her chief fault, in his eyes, was her unconventionality. Woman was something so inexpressibly sacred to him, that he could not bear to see any good woman venturing where the footing was precarious. Whatever good woman thus ventured, overstepping the metes and bounds of sex and status, he deemed did so of wantonness. And wantonness of such order was akin to--well, he could not say it when thinking of Frona, though she hurt him often by her unwise acts. However, he only felt such hurts when away from her. When with her, looking into her eyes which always looked back, or at greeting and parting pressing her hand which always pressed honestly, it seemed certain that there was in her nothing but goodness and truth. Ее главный недостаток, по его мнению, заключался в полном нежелании считаться с условностями. Женщина была для него божеством, и он совершенно не мог видеть, как оно вступает на сомнительный путь. Как бы ни была хороша женщина, но если она переступала рамки приличий и игнорировала общественное мнение, она казалась ему безрассудной. А подобное безрассудство было свойственно... право же, он не мог даже думать об этом, когда дело касалось Фроны. А между тем она часто огорчала его своими неразумными поступками. Положим, он испытывал огорчение только тогда, когда не видел ее. Если же они бывали вместе, в их глазах светилась взаимная симпатия. Когда же при встрече и расставании он пожимал ей руку, она отвечала таким же крепким пожатием, и для него становилось очевидным, что в ней нет ничего, кроме добра и правды.
And then he liked her in many different ways for many different things. For her impulses, and for her passions which were always elevated. And already, from breathing the Northland air, he had come to like her for that comradeship which at first had shocked him. There were other acquired likings, her lack of prudishness, for instance, which he awoke one day to find that he had previously confounded with lack of modesty. And it was only the day before that day that he drifted, before he thought, into a discussion with her of "Camille." She had seen Bernhardt, and dwelt lovingly on the recollection. He went home afterwards, a dull pain gnawing at his heart, striving to reconcile Frona with the ideal impressed upon him by his mother that innocence was another term for ignorance. Notwithstanding, by the following day he had worked it out and loosened another finger of the maternal grip. Она нравилась ему еще и за многое другое. Так, ее порывы и страстные увлечения всегда казались ему возвышенными. Подышав воздухом страны снегов, он оценил Фрону за ее товарищеское обращение со всеми; а между тем вначале это шокировало его. Ему пришлось по душе и отсутствие в ней жеманности, которое он раньше ошибочно принимал за недостаток скромности. Это было как раз накануне того дня, когда он неожиданно для себя поспорил с нею о "Даме с камелиями". Она видела в этой роли Сару Берна и с восторгом вспоминала о ней. По дороге домой сердце его ныло от глухой боли, и он старался примирить Фрону с тем идеалом, который был ему внушен матерью, считавшей, что чистот аи неведение - понятия равнозначные. Тем не менее к следующему утру, обдумав все это, он сделал еще один шаг к освобождению из-под влияния матери.
He liked the flame of her hair in the sunshine, the glint of its gold by the firelight, and the waywardness of it and the glory. He liked her neat-shod feet and the gray-gaitered calves,--alas, now hidden in long-skirted Dawson. He liked her for the strength of her slenderness; and to walk with her, swinging her step and stride to his, or to merely watch her come across a room or down the street, was a delight. Life and the joy of life romped through her blood, abstemiously filling out and rounding off each shapely muscle and soft curve. And he liked it all. Especially he liked the swell of her forearm, which rose firm and strong and tantalizing and sought shelter all too quickly under the loose-flowing sleeve. Ему нравились ее пышные, волнистые волосы, горевшие в лучах солнца, и отливавшие золотом при огне. Ему нравились ее изящно обутые ножки и сильные икры, обтянутые серыми гетрами, которые в Доусоне, к несчастью, были скрыты длинным платьем. Ему нравилась ее стройная, сильная фигура. Идти с ней рядом, соразмеряя свой шаг с ее шагом, или просто видеть ее на улице или в комнате было наслаждением. Радость жизни бурлила в ее крови и чувствовалась в каждом мускуле и в каждом изгибе ее тела. И все это нравилось ему, и больше всего изгиб ее шеи и рук, сильных, крепких и соблазнительных, наполовину скрытых широкими рукавами.
The co-ordination of physical with spiritual beauty is very strong in normal men, and so it was with Vance Corliss. That he liked the one was no reason that he failed to appreciate the other. He liked Frona for both, and for herself as well. And to like, with him, though he did not know it, was to love. Сочетание физической и духовной красоты действует неотразимо на нормального мужчину. Так было и с Вэнсом Корлиссом. Из того, что ему были по душе одни качества Фроны, совсем не следовало, что он высоко ценил другие. Она нравилась ему за все вместе, ради самой себя. А последнее значило, что он любил ее, хотя сам и не сознавал этого.

Администрация сайта admin@envoc.ru
Вопросы и ответы
Joomla! - бесплатное программное обеспечение, распространяемое по лицензии GNU General Public License.