«Mу one-night stands always begin with the same phrase: "Come on, we live only once!"» - Мои приключения всегда начинаются с одной и той же фразы: «Да, ладно, живем только один раз!»
 Wednesday [ʹwenzdı] , 21 November [nə(ʋ)ʹvembə] 2018

Тексты с параллельным переводом

билингва книги

Джек Лондон. Дочь снегов.

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна



That Vance Corliss wanted to see more of the girl he had divided blankets with, goes with the saying. He had not been wise enough to lug a camera into the country, but none the less, by a yet subtler process, a sun-picture had been recorded somewhere on his cerebral tissues. In the flash of an instant it had been done. A wave message of light and color, a molecular agitation and integration, a certain minute though definite corrugation in a brain recess,--and there it was, a picture complete! The blazing sunlight on the beetling black; a slender gray form, radiant, starting forward to the vision from the marge where light and darkness met; a fresh young morning smile wreathed in a flame of burning gold. Было совершенно понятно, что Вэнсу Корлиссу хотелось опять увидеть ту девушку, с которой он поделился своими одеялами. Правда, он не догадался привезти с собой на Аляску фотографический аппарат, но тем не менее в результате какого-то сложного процесса ее образ запечатлелся в его памяти.Это произошло моментально. Волна света и красок, молекулярная вибрация и интеграция, еле заметное, но тем не менее вполне определенное сокращение некоторых мозговых извилин - и изображение было готово! Ее стройная фигура в сиянии солнечных лучей резко выделялась на фоне крутой черной скалы. Прекрасная, как утренняя заря, улыбка сверкала в ореоле пламенеющего золота.
It was a picture he looked at often, and the more he looked the greater was his desire, to see Frona Welse again. This event he anticipated with a thrill, with the exultancy over change which is common of all life. She was something new, a fresh type, a woman unrelated to all women he had met. Out of the fascinating unknown a pair of hazel eyes smiled into his, and a hand, soft of touch and strong of grip, beckoned him. And there was an allurement about it which was as the allurement of sin. Он вспоминал ее именно такой, и чем чаще это случалось, тем сильнее хотелось ему снова увидеть Фрону Уэлз. Это событие, которое он предвкушал с радостным волнением и трепетом восторга, часто бывает в жизни человека. Фрона представляла собой новый, неизвестный ему дотоле тип женщин, с которым ему не приходилось встречаться раньше. Из пленительной неизвестности ему улыбалась пара карих глаз, и руки, нежные, но сильные, манили его. Во всем этом был соблазн, равный соблазну греха.
Not that Vance Corliss was anybody's fool, nor that his had been an anchorite's existence; but that his upbringing, rather, had given his life a certain puritanical bent. Awakening intelligence and broader knowledge had weakened the early influence of an austere mother, but had not wholly eradicated it. It was there, deep down, very shadowy, but still a part of him. He could not get away from it. It distorted, ever so slightly, his concepts of things. It gave a squint to his perceptions, and very often, when the sex feminine was concerned, determined his classifications. He prided himself on his largeness when he granted that there were three kinds of women. His mother had only admitted two. But he had outgrown her. It was incontestable that there were three kinds,--the good, the bad, and the partly good and partly bad. That the last usually went bad, he believed firmly. In its very nature such a condition could not be permanent. It was the intermediary stage, marking the passage from high to low, from best to worst. Не следует думать, что Вэнс Корлисс был глупее других или что он вел жизнь отшельника. Дело в том, что воспитание придало его образу жизни несколько пуританский характер. Пробуждающийся интеллект и жажда знаний ослабили влияние, которое имела на него в детстве суровая мать, но все же не смогли уничтожить его полностью. Оно было глубоко запрятано в нем, чуть заметно, но все-таки неотделимо от его существа. Избавиться от него окончательно он не мог. Незаметно оно извращало его взгляд на жизненные явления. Его представления возникали под неправильным углом зрения и особенно часто тогда, когда вопрос касался женщин. Он гордился широтой своих взглядов, потому что допускал существование трех категорий женщин, тогда как мать его допускала только две. Но он перерос свою мать. Было неоспоримо, что существуют три категории: хорошие женщины, плохие и наполовину хорошие, наполовину плохие. Что последние в конце концов становятся плохими, он верил вердо. По самому своему существу такое положение не могло продолжаться долго. Это была промежуточная стадия, переход от возвышенного к низменному,от лучшего к худшему.
All of which might have been true, even as he saw it; but with definitions for premises, conclusions cannot fail to be dogmatic. What was good and bad? There it was. That was where his mother whispered with dead lips to him. Nor alone his mother, but divers conventional generations, even back to the sturdy ancestor who first uplifted from the soil and looked down. For Vance Corliss was many times removed from the red earth, and, though he did not know it, there was a clamor within him for a return lest he perish. Все это могло бы быть справедливым даже с его точки зрения, но ограниченность всегда приводит к догматизму. Что было хорошо и что плохо? Вэтом-то и заключался вопрос. Об этом шептала ему, умирая, мать. И не только она, но многие поколения скованных условностями предков, вплоть до того из них, кто первый стал смотреть на окружающих свысока. И хотя Вэнс Корлисс не подозревал об этом, но голос предков звал его к прошлому, даже если это угрожало ему гибелью.
Not that he pigeon-holed Frona according to his inherited definitions. He refused to classify her at all. He did not dare. He preferred to pass judgment later, when he had gathered more data. And there was the allurement, the gathering of the data; the great critical point where purity reaches dreamy hands towards pitch and refuses to call it pitch--till defiled. No; Vance Corliss was not a cad. And since purity is merely a relative term, he was not pure. That there was no pitch under his nails was not because he had manicured diligently, but because it had not been his luck to run across any pitch. He was not good because he chose to be, because evil was repellant; but because he had not had opportunity to become evil. But from this, on the other hand, it is not to be argued that he would have gone bad had he had a chance. Он не приклеил ярлык на Фрону, согласно унаследованным им взглядам. Он вообще отказался классифицировать ее, не осмеливался сделать это. Он предпочитал вынести суждение о ней позже, когда у него будет больше данных. В этом был свой соблазн; тот критический момент, когда чистый человек мечтательно простирает руки к грязи и отказывается назвать ее грязью, пока сам не запачкается. Нет, Вэнс Корлисс не был трусом! А так как чистота есть понятие относительное, то он не был чист. То, что у него под ногтями не было грязи, происходило не оттого, что он прилежно занимался маникюром, а оттого,что он не сталкивался с грязью. Он был хорошим не потому, что желал этого, не потому, что его отталкивало зло, просто у него не было случая стать дурным. Но, с другой стороны, из сказанного не следует, что он непременно стал бы нечестным человеком при первом удобном случае.
He was a product of the sheltered life. All his days had been lived in a sanitary dwelling; the plumbing was excellent. The air he had breathed had been mostly ozone artificially manufactured. He had been sun-bathed in balmy weather, and brought in out of the wet when it rained. And when he reached the age of choice he had been too fully occupied to deviate from the straight path, along which his mother had taught him to creep and toddle, and along which he now proceeded to walk upright, without thought of what lay on either side. Вэнс до некоторой степени был тепличным растением. Всю жизнь он прожил в идеально чистом доме, со всеми удобствами. Воздух, которым он дышал, был в большинстве случаев искусственно выработанным озоном. Он принимал солнечные ванны, когда светило солнце, а если шел дождь, его прятали в закрытое помещение. И, когда он вырос и получил возможность выбирать, он оказался слишком занятым, чтобы сойти с того прямого пути, по которому мать учила его ползать и ковылять и по которому он теперь продолжал идти прямо, не задумываясь над тем, что лежит вокруг.
Vitality cannot be used over again. If it be expended on one thing, there is none left for the other thing. And so with Vance Corliss. Scholarly lucubrations and healthy exercises during his college days had consumed all the energy his normal digestion extracted from a wholesome omnivorous diet. When he did discover a bit of surplus energy, he worked it off in the society of his mother and of the conventional minds and prim teas she surrounded herself with. Result: A very nice young man, of whom no maid's mother need ever be in trepidation; a very strong young man, whose substance had not been wasted in riotous living; a very learned young man, with a Freiberg mining engineer's diploma and a B.A. sheepskin from Yale; and, lastly, a very self-centred, self-possessed young man. Жизненная сила не может быть использована дважды. Если она израсходована на что-нибудь одно, то ее не хватит на другое. Так обстояло дело с Вэнсом Корлиссом. Ночные занятия в школе и физические упражнения потребовали всей энергии, которую его нормальный организм извлекал из обильной пищи. Если он чувствовал в себе несколько больший прилив энергии, то он расходовал ее в обществе своей матери и тех жеманных, связанных условностями людей, которые собирались у нее на чашку чая. В результате всего этого из него получился очень милый молодой человек, заслуживающий одобрения со стороны матерей молодых девушек; очень здоровый молодой человек, силы которого сохранились благодаря воздержанной жизни; очень образованный молодой человек, имевший диплом горного инженера. Диплом бакалавра искусств; и наконец очень эгоцентричный и хладнокровный молодой человек.
Now his greatest virtue lay in this: he had not become hardened in the mould baked by his several forbears and into which he had been pressed by his mother's hands. Some atavism had been at work in the making of him, and he had reverted to that ancestor who sturdily uplifted. But so far this portion of his heritage had lain dormant. He had simply remained adjusted to a stable environment. There had been no call upon the adaptability which was his. But whensoever the call came, being so constituted, it was manifest that he should adapt, should adjust himself to the unwonted pressure of new conditions. The maxim of the rolling stone may be all true; but notwithstanding, in the scheme of life, the inability to become fixed is an excellence par excellence. Though he did not know it, this inability was Vance Corliss's most splendid possession. Самым большим его достоинством было то, что он все-таки не застыл в той форме, которая была свойственна его среде и в которой его удерживали руки матери. В нем говорил какой-то атавизм, голос того, кто первым стал смотреть свысока на других. До последнего времени эта сторона его наследственности ни в чем не проявлялась. Он просто приспособился к окружающему, и ничто не вызывало к жизни эту его способность. Но стоило ему услышать призыв к этому его свойству, как он по существу своему непременно должен был бы тотчас откликнуться на этот зов. Очень возможно, что принцип катящегося камня совершенно правилен. Но тем не менее самое большое достоинство в жизни-это способность менять направление. И хотя Вэнс Корлисс о том и не подозревал, это и было его крупнейшим достоинством.
But to return. He looked forward with great sober glee to meeting Frona Welse, and in the meanwhile consulted often the sun-picture he carried of her. Though he went over the Pass and down the lakes and river with a push of money behind him (London syndicates are never niggardly in such matters). Frona beat him into Dawson by a fortnight. While on his part money in the end overcame obstacles, on hers the name of Welse was a talisman greater than treasure. After his arrival, a couple of weeks were consumed in buying a cabin, presenting his letters of introduction, and settling down. But all things come in the fulness of time, and so, one night after the river closed, he pointed his moccasins in the direction of Jacob Welse's house. Mrs. Schoville, the Gold Commissioner's wife, gave him the honor of her company. Но вернемся назад. Предвкушая большую радость, ждал он новой встречи с ФронойУэлз, а покуда частенько видел ее такой, какой она запечатлелась в его памяти. Хотя он направился через Ущелье и плыл по рекам и озерам, располагая большими суммами (лондонские синдикаты никогда не бывают мелочными в таких делах), Фрона все же достигла Доусона на две недели раньше его. 0н преодолевал препятствия только благодаря деньгам, а она пользовалась еще более могущественным талисманом - именем Уэлз. По прибытии в Доусон он потерял недели две на подыскание жилья, посещение тех, к кому у него имелись рекомендательные письма, и на устройство своей жизни. Но чему суждено сбыться, того не миновать, и поэтому в один прекрасный вечер, когда река уже стала, он направил свои стопы к дому Джекоба Уэлза. Жена приискового комиссара, миссис Шовилл, сопровождала его.
Corliss wanted to rub his eyes. Steam-heating apparatus in the Klondike! But the next instant he had passed out of the hall through the heavy portieres and stood inside the drawing-room. And it was a drawing-room. His moose-hide moccasins sank luxuriantly into the deep carpet, and his eyes were caught by a Turner sunrise on the opposite wall. And there were other paintings and things in bronze. Two Dutch fireplaces were roaring full with huge back-logs of spruce. There was a piano; and somebody was singing. Frona sprang from the stool and came forward, greeting him with both hands. He had thought his sun-picture perfect, but this fire-picture, this young creature with the flush and warmth of ringing life, quite eclipsed it. It was a whirling moment, as he held her two hands in his, one of those moments when an incomprehensible orgasm quickens the blood and dizzies the brain. Though the first syllables came to him faintly, Mrs. Schoville's voice brought him back to himself. Корлиссу показалось, что он видит сон. Паровое отопление в Клондайке! Но холл остался позади, и через двери, завешенные тяжелыми портьерами, Вэнс вступил в гостиную. Это была настоящая гостиная. Его мокасины из лосиного меха утопали в роскошном пушистом ковре, а на противоположной стене ему бросился в глаза солнечный восход кисти Тернера. В комнате было еще много картин и бронзы. В двух голландских каминах пылали огромные еловые поленья. Был там и рояль, и кто-то пел. Фрона вскочила с табуретки и пошла к нему навстречу, протягивая обе руки. До сих пор ему казалось, что его воображаемая солнечная фотография - верх совершенства. Но теперь при свете огня это юное создание, полное тепла и жизни, затмило бледную копию. Взяв ее руки в свои, он почувствовал, что у него закружилась голова. Это было одно из тех мгновений, когда какое-то непостижимое, властное ощущение волнует кровь и заволакивает мозг туманом. Первые слова смутно доходили до его сознания, но голос миссис Шовилл привел его в себя.
"Oh!" she cried. "You know him!" Вы! -воскликнула она.-Вы уже знакомы?
And Frona answered, "Yes, we met on the Dyea Trail; and those who meet on the Dyea Trail can never forget." Фрона ответила: - Да, мы встретились на дороге от Дайи. А люди, которым довелось там встретиться, никогда не забывают друг друга.
"How romantic!" - Как романтично!
The Gold Commissioner's wife clapped her hands. Though fat and forty, and phlegmatic of temperament, between exclamations and hand-clappings her waking existence was mostly explosive. Her husband secretly averred that did God Himself deign to meet her face to face, she would smite together her chubby hands and cry out, "How romantic!" Миссис Шовилл захлопала в ладоши. Несмотря на то, что она была толстой флегматичной женщиной под сорок лет, вся ее жизнь, когда она бодрствовала, проходила в восклицаниях и рукоплесканиях. Ее супруг под большим секретом уверял, что, если бы она встретилась лицом к лицу с Господом Богом, она непременно всплеснула бы своими пухлыми руками и закричала: "Как романтично!"
"How did it happen?" she continued. "He didn't rescue you over a cliff, or that sort of thing, did he? Do say that he did! And you never said a word about it, Mr. Corliss. Do tell me. I'm just dying to know!" - Как это произошло? - продолжала она.- Не спас ли он вас в горах или что-нибудь в этом роде? Пожалуйста, скажите, что так оно и было! И вы никогда об этом не говорили, мистер Корлисс! Пожалуйста, расскажите! Я умираю от любопытства!
"Oh, nothing like that," he hastened to answer. "Nothing much. I, that is we--" - О, ничего особенного,- поспешил он ответить.-- Ничего романтичного. Я, то есть мы...
He felt a sinking as Frona interrupted. There was no telling what this remarkable girl might say. Он почувствовал, что у него упало сердце, когда Фрона перебила его. Невозможно было предвидеть, что скажет эта удивительная девушка.
"He gave me of his hospitality, that was all," she said. "And I can vouch for his fried potatoes; while for his coffee, it is excellent--when one is very hungry." - Он оказал мне гостеприимство, вот и все,- сказала она.- Я могу похвалить его жареный картофель, а что до его кофе, то он превосходен для того, кто умирает от голода.
"Ingrate!" he managed to articulate, and thereby to gain a smile, ere he was introduced to a cleanly built lieutenant of the Mounted Police, who stood by the fireplace discussing the grub proposition with a dapper little man very much out of place in a white shirt and stiff collar. - Неблагодарная! - отважился он произнести, получив в награду улыбку. Затем Корлисса познакомили с молодым стройным лейтенантом горной полиции, который стоял у камина и обсуждал вопрос о продовольственном кризисе с живым, небольшого роста человеком в крахмальной сорочке с очень высоким, тугим воротничком.
Thanks to the particular niche in society into which he happened to be born, Corliss drifted about easily from group to group, and was much envied therefore by Del Bishop, who sat stiffly in the first chair he had dropped into, and who was waiting patiently for the first person to take leave that he might know how to compass the manoeuvre. In his mind's eye he had figured most of it out, knew just how many steps required to carry him to the door, was certain he would have to say good-by to Frona, but did not know whether or not he was supposed to shake hands all around. He had just dropped in to see Frona and say "Howdee," as he expressed it, and had unwittingly found himself in company. Благодаря тому, что Корлисс по рождению принадлежал к известному общественному кругу, он непринужденно переходил от одной группы к другой, в чем ему завидовал Дэл Бишоп. Точно проглотив аршин, Бишоп сидел на первом попавшемся стуле и терпеливо дожидался, чтобы кто-нибудь из гостей простился и ушел. Он хотел посмотреть, как это делается. Мысленно он уже представлял себе эту сложную процедуру, он даже знал, сколько шагов нужно сделать до двери, и был совершенно уверен в том, что необходимо проститься с Фроной. Но он не знал, должен ли он пожать руку каждому из присутствующих. Он заглянул сюда на минутку, чтобы повидать Фрону, сказать ей "Как вы поживаете?", и неожиданно попал в большое общество.
Corliss, having terminated a buzz with a Miss Mortimer on the decadence of the French symbolists, encountered Del Bishop. But the pocket-miner remembered him at once from the one glimpse he had caught of Corliss standing by his tent-door in Happy Camp. Was almighty obliged to him for his night's hospitality to Miss Frona, seein' as he'd ben side-tracked down the line; that any kindness to her was a kindness to him; and that he'd remember it, by God, as long as he had a corner of a blanket to pull over him. Hoped it hadn't put him out. Miss Frona'd said that bedding was scarce, but it wasn't a cold night (more blowy than crisp), so he reckoned there couldn't 'a' ben much shiverin'. All of which struck Corliss as perilous, and he broke away at the first opportunity, leaving the pocket-miner yearning for the door. Корлисс, только что кончивший болтать с некоей мисс Мортимер о декадентстве французских символистов, наткнулся на Бишопа. Старатель немедленно узнал его, хотя видел только раз, да и то мельком, у его палатки в Счастливом Лагере. Дэл немедленно сообщил Корлиссу, что он очень обязан ему за гостеприимство, оказанное мисс Фроне, в виду того, что он сам был задержан в пути; что всякая любезность в отношении мисс Фроны является любезностью и в отношении его и что он, Дэл, никогда в жизни этого не забудет, пока у него найдется хоть кусок одеяла, чтобы прикрыть им мистера Корлисса. Он надеется, что Корлисса это не очень стеснило. Мисс Фрона говорила что постельных принадлежностей было очень мало, но ночь была ведь не слишком холодная (скорее бурная, чем морозная), поэтому он надеется, что Корлисс не слишком продрог. Весь этот монолог показался Корлиссу довольно неуместным, и он отошел от Дэла при первой возможности, предоставив тому изнывать от тоски.
But Dave Harney, who had not come by mistake, avoided gluing himself to the first chair. Being an Eldorado king, he had felt it incumbent to assume the position in society to which his numerous millions entitled him; and though unused all his days to social amenities other than the out-hanging latch-string and the general pot, he had succeeded to his own satisfaction as a knight of the carpet. Quick to take a cue, he circulated with an aplomb which his striking garments and long shambling gait only heightened, and talked choppy and disconnected fragments with whomsoever he ran up against. The Miss Mortimer, who spoke Parisian French, took him aback with her symbolists; but he evened matters up with a goodly measure of the bastard lingo of the Canadian _voyageurs_, and left her gasping and meditating over a proposition to sell him twenty-five pounds of sugar, white or brown. But she was not unduly favored, for with everybody he adroitly turned the conversation to grub, and then led up to the eternal proposition. "Sugar or bust," he would conclude gayly each time and wander on to the next. Но Дэйв Харни попал сюда отнюдь не случайно. Он и не думал прилипать к первому же стулу. Будучи королем Эльдорадо, он считал нужным занимать в обществе то положение, на которое ему давали право его миллионы. И хотя он не знал иных удовольствий, кроме болтовни с бесшабашными собутыльниками втрактире или на пороге хижины, тем не менее он был вполне удовлетворен своими рыцарскими успехами в светских гостиных. Быстрый на реплики, он переходил от одного гостя к ругому и с апломбом, подчеркнутым его удивительным костюмом и манерой волочить ноги, обменивался отрывистыми, бессвязными фразами со всеми, кто попадался ему. Мисс Мортимер, говорившая по-французски, как парижанка, поставила его в тупик своими символистами. Но он расквитался с ней хорошей дозой жаргона канадских вояжеров и поверг ее в величайшее недоумение предложением продать ему двадцать пять фунтов сахару, безразлично белого или коричневого. Впрочем, не она одна удостоилась его откровенности. С кем бы он ни болтал, он ловко переводил разговор на продовольствие и затем переходил к своему неизбежному предложению. "Сахар, чтоб мне лопнуть",- весело говорил он в заключение и направлялся к следующей жертве.
But he put the capstone on his social success by asking Frona to sing the touching ditty, "I Left My Happy Home for You." This was something beyond her, though she had him hum over the opening bars so that she could furnish the accompaniment. His voice was more strenuous than sweet, and Del Bishop, discovering himself at last, joined in raucously on the choruses. This made him feel so much better that he disconnected himself from the chair, and when he finally got home he kicked up his sleepy tent-mate to tell him about the high time he'd had over at the Welse's. Mrs. Schoville tittered and thought it all so unique, and she thought it so unique several times more when the lieutenant of Mounted Police and a couple of compatriots roared "Rule Britannia" and "God Save the Queen," and the Americans responded with "My Country, 'Tis of Thee" and "John Brown." Then big Alec Beaubien, the Circle City king, demanded the "Marseillaise," and the company broke up chanting "Die Wacht am Rhein" to the frosty night. В конце концов он умолил Фрону спеть вместе с ним трогательную песенку "Я покинула для вас мой счастливый дом". Это было, пожалуй, хвачено через край, но Фрона тем не менее попросила его напеть мелодию, чтобы она могла подобрать аккомпанемент. У него был не столь приятный, сколь сильный голос. Дэл Бишоп, внезапно обнаруживший признаки жизни, начал подпевать ему хриплым басом. При этом он настолько осмелел, что решился покинуть свой стул. Когда наконец он вернулся в свою палатку, то пинком ноги разбудил заспанного сожителя, чтобы рассказать ему, как приятно он провел вечер в доме Уэлзов. Миссис Шовилл хихикала и находила все это неподражаемым, в особенности когда молодой лейтенант горной полиции и несколько его соотечественников громко пропели "Правь, Британия" и "Боже, храни короля", а американцы ответили им, спев "Мою страну" и "Джона Брауна". Верзила Алек Бобьен, золотой король Серкла, потребовал "Марсельезу", и общество разошлось, распевая на улице "Стражу на Рейне".
"Don't come on these nights," Frona whispered to Corliss at parting. "We haven't spoken three words, and I know we shall be good friends. Did Dave Harney succeed in getting any sugar out of you?" - Не приходите в такие вечера,-прошептала Фрона, прощаясь с Корлиссом.- Мы не сказали друг другу и трех слов, а я знаю, что мы с вами будем большими друзьями. Скажите, удалось Дэйву Харни выклянчить у вас сахар?
They mingled their laughter, and Corliss went home under the aurora borealis, striving to reduce his impressions to some kind of order. Они оба рассмеялись, и Корлисс пошел домой при свете северного сияния, стараясь разобраться в своих впечатлениях.

Администрация сайта admin@envoc.ru
Вопросы и ответы
Joomla! - бесплатное программное обеспечение, распространяемое по лицензии GNU General Public License.