«Nothing is valued so low and costs much as our work.» - Ничто не ценится так дешево и не стоит так дорого, как наша работа
 Sunday [ʹsʌndı] , 22 May [meı] 2022

Тексты с параллельным переводом

билингва книги

Джек Лондон. Дочь снегов.

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна



She came out of the wood of glistening birch, and with the first fires of the sun blazoning her unbound hair raced lightly across the dew-dripping meadow. The earth was fat with excessive moisture and soft to her feet, while the dank vegetation slapped against her knees and cast off flashing sprays of liquid diamonds. The flush of the morning was in her cheek, and its fire in her eyes, and she was aglow with youth and love. For she had nursed at the breast of nature,--in forfeit of a mother,--and she loved the old trees and the creeping green things with a passionate love; and the dim murmur of growing life was a gladness to her ears, and the damp earth-smells were sweet to her nostrils. Она вышла из березовой рощи, сверкающей своей белизной, и с первыми лучами солнца, позолотившими ее распущенные волосы, легко побежала попокрытому росой лугу. Земля, жирная от избытка влаги, казалась ей мягким ковром, а росистые травы били ее по коленям, рассыпая вокруг сверкающие брызги, похожие на жидкие бриллианты. На щеках ее играл утренний румянец, глаза сияли молодостью и любовью. Рано оставшись без матери, она выросла на лоне природы и любила страстною любовью старые деревья и ползучие зеленые растения. Глухой ропот пробуждающейся жизни радовал ее слух, и влажные запахи земли были для нее сладостны и желанны.
Where the upper-reach of the meadow vanished in a dark and narrow forest aisle, amid clean-stemmed dandelions and color-bursting buttercups, she came upon a bunch of great Alaskan violets. Throwing herself at full length, she buried her face in the fragrant coolness, and with her hands drew the purple heads in circling splendor about her own. And she was not ashamed. She had wandered away amid the complexities and smirch and withering heats of the great world, and she had returned, simple, and clean, and wholesome. And she was glad of it, as she lay there, slipping back to the old days, when the universe began and ended at the sky-line, and when she journeyed over the Pass to behold the Abyss. В конце луга, где начиналась темная роща, среди одуванчиков с голыми стеблями и ярких лютиков она нашла пучок крупных аляскинских фиалок. Бросившись на землю, она зарылась лицом в пахучие прохладные цветы и руками прижала пурпурные венчики к своей голове. Ей не было стыдно. Она долго блуждала среди трудностей, грязи и лихорадочных страстей большого мира, а вернувшись обратно, осталась все такой же простой, чистой и здоровой. И она была рада этому, лежа здесь и вспоминая те дни, когда весь мир для нее ограничивался линией горизонта и когда, перебравшись через Ущелье, она надеялась увидеть "край света".
It was a primitive life, that of her childhood, with few conventions, but such as there were, stern ones. And they might be epitomized, as she had read somewhere in her later years, as "the faith of food and blanket." This faith had her father kept, she thought, remembering that his name sounded well on the lips of men. And this was the faith she had learned,--the faith she had carried with her across the Abyss and into the world, where men had wandered away from the old truths and made themselves selfish dogmas and casuistries of the subtlest kinds; the faith she had brought back with her, still fresh, and young, and joyous. And it was all so simple, she had contended; why should not their faith be as her faith-the faith of food and blanket? The faith of trail and hunting camp? The faith with which strong clean men faced the quick danger and sudden death by field and flood? Why not? The faith of Jacob Welse? Of Matt McCarthy? Of the Indian boys she had played with? Of the Indian girls she had led to Amazonian war? Of the very wolf-dogs straining in the harnesses and running with her across the snow? It was healthy, it was real, it was good, she thought, and she was glad. Простая жизнь, окружавшая Фрону в детстве, зиждилась на немногих, но весьма суровых обычаях. Они заключались в словах, которые она где-то вычитала позже: "вера в пищу и кров". То была вера ее отца, думала она, вспоминая, с каким уважением произносилось его имя окружающими. Этой верой она прониклась, эту веру она унесла с собой в мир по ту сторону "края света", где люди отдалились от старых истин и создали себе эгоистические догмы, призвав на помощь казуистику. С этой верой она возвратилась обратно, по-прежнему чистая, молодая и радостная. "И все это так просто,- думала она.-Почему же эти люди, живущие в большом мире, не верят в то же, во что верит она,- в пищу и кров? Почему же им не дано обладать верой в долгие скитания и в охотничьи стоянки, той верой, с которой сильные, честные люди смотрели прямо в лицо внезапной опасности и смерти на море и на суше? Почему? Верой Джекоба Уэлза, Мэта Маккарти, индейских мальчиков, с которыми она играла, индейских девочек, с которыми она устраивала сражения, и верой волкодавов, тянувших сани и бегавших с ней по снегу. Это была здоровая вера, жизненная, хорошая вера",-думала она, чувствуя себя счастливой.
The rich notes of a robin saluted her from the birch wood, and opened her ears to the day. A partridge boomed afar in the forest, and a tree-squirrel launched unerringly into space above her head, and went on, from limb to limb and tree to tree, scolding graciously the while. From the hidden river rose the shouts of the toiling adventurers, already parted from sleep and fighting their way towards the Pole. Звонкое пение малиновки, раздавшееся из березовой рощи, вернуло Фрону к действительности. Где-то далеко в лесу кричала куропатка; белка, вереща, перепрыгивала с ветки на ветку и с дерева на дерево над ее головой. С реки доносились возгласы с трудом тащившихся искателей счастья, которые уже проснулись и прокладывали путь на Север.
Frona arose, shook back her hair, and took instinctively the old path between the trees to the camp of Chief George and the Dyea tribesmen. She came upon a boy, breech-clouted and bare, like a copper god. He was gathering wood, and looked at her keenly over his bronze shoulder. She bade him good-morning, blithely, in the Dyea tongue; but he shook his head, and laughed insultingly, and paused in his work to hurl shameful words after her. She did not understand, for this was not the old way, and when she passed a great and glowering Sitkan buck she kept her tongue between her teeth. At the fringe of the forest, the camp confronted her. And she was startled. Фрона поднялась, откинула волосы и инстинктивно пошла по старой дороге между деревьями, по направлению к лагерю вождя племени Дайя-Джорджа. Она встретила голого, как бронзовый бог, мальчика, с куском материи на бедрах.Он собирал сучья и пристально окинул ее взглядом через плечо. Она весело пожелала ему доброго утра на языке Дайя. Но он замотал головой, оскорбительно рассмеялся и, прекратив свое занятие, бросил ей вслед непристойные слова. Она не поняла его поступка - в прежнее время этого небывало,- и, проходя мимо рослого, мрачного парня из племени Ситха, она уже ничего не сказала.
It was not the old camp of a score or more of lodges clustering and huddling together in the open as though for company, but a mighty camp. It began at the very forest, and flowed in and out among the scattered tree-clumps on the flat, and spilled over and down to the river bank where the long canoes were lined up ten and twelve deep. It was a gathering of the tribes, like unto none in all the past, and a thousand miles of coast made up the tally. They were all strange Indians, with wives and chattels and dogs. She rubbed shoulders with Juneau and Wrangel men, and was jostled by wild-eyed Sticks from over the Passes, fierce Chilcats, and Queen Charlotte Islanders. And the looks they cast upon her were black and frowning, save--and far worse--where the merrier souls leered patronizingly into her face and chuckled unmentionable things. Поселок был расположен на опушке. Увидев его, она остановилась пораженная. Это был не прежний поселок с дюжиной хижин, как бы за компанию сбившихся в кучу на открытом месте. Это был внушительный городок, Он начинался у самого леса, растекался между разбросанными по равнине группами деревьев и тянулся вдоль берега реки, где в десять и двенадцать рядов были причалены длинные каноэ. Это было невиданное в прежние времена сборище племен. Берег был занят ими на протяжении тысячи миль. Тут были индейцы из незнакомых ей племен, с женами, имуществом и собаками. Ей попадались люди с островов у Джуно и Врангеля, индейцы племени Стикс, жившие на той стороне Ущелья и глядевшие не нее недоумевающе, свирепые чилкеты и пришельцы с островов Королевы Шарлотты. Одни окидывали ее мрачными, угрожающими взглядами, другие-что было еще хуже - глядели на нее с веселым, вызывающим и покровительственным видом, смеялись и говорили гнусности.
She was not frightened by this insolence, but angered; for it hurt her, and embittered the pleasurable home-coming. Yet she quickly grasped the significance of it: the old patriarchal status of her father's time had passed away, and civilization, in a scorching blast, had swept down upon this people in a day. Их наглость не испугала, а раздосадовала, огорчила ее и отравила радость возвращения домой. Фрона быстро осознала положение вещей: старые, патриархальные нравы времен ее отца отошли в вечность, уступив место уничтожающему и пагубному влиянию цивилизации.
Glancing under the raised flaps of a tent, she saw haggard-faced bucks squatting in a circle on the floor. By the door a heap of broken bottles advertised the vigils of the night. A white man, low of visage and shrewd, was dealing cards about, and gold and silver coins leaped into heaping bets upon the blanket board. A few steps farther on she heard the cluttering whirl of a wheel of fortune, and saw the Indians, men and women, chancing eagerly their sweat-earned wages for the gaudy prizes of the game. And from tepee and lodge rose the cracked and crazy strains of cheap music-boxes. Заглянув под поднятое полотнище одной из палаток, она увидела несколько молодцов свирепого вида, сидящих полукругом на корточках. У входа в палатку гора бутылок свидетельствовала о том, что они не спали всю ночь. Какой-то белый, с лицом, отмеченным печатью порока и хитрости, сдавал карты, а на одеяле, заменявшем стол, были навалены кучами золотые и серебряные монеты. Пройдя еще несколько шагов, она услышала шум вращающегося лотерейного колеса и увидела индейцев, мужчин и женщин, с увлечением рискующих своими в поте лица заработанными деньгами ради разноцветных безделушек. Из некоторых хижин раздавались надтреснутые и слабые звуки шарманки.
An old squaw, peeling a willow pole in the sunshine of an open doorway, raised her head and uttered a shrill cry. Старуха, обдиравшая кору с ивового прута у входа в палатку, подняла голову и вскрикнула.
"Hee-Hee! Tenas Hee-Hee!" she muttered as well and as excitedly as her toothless gums would permit. - Хи-хи! Тенас Хи-Хи!-бормотала она взволнованно, шамкая беззубыми деснами.
Frona thrilled at the cry. Tenas Hee-Hee! Little Laughter! Her name of the long gone Indian past! She turned and went over to the old woman. Фрона вздрогнула от ее возгласа. Тенас Хи-Хи! Крошка-Смех! Ее собственное индейское прозвище былых времен! Она повернулась и подошла к старухе.
"And hast thou so soon forgotten, Tenas Hee-Hee?" she mumbled. "And thine eyes so young and sharp! Not so soon does Neepoosa forget." - Неужели ты забыла меня, Тенас Хи-Хи? - пробормотала та.- А ведь у тебя молодые и быстрые глаза! Нипоза не забывает так скоро.
"It is thou, Neepoosa?" Frona cried, her tongue halting from the disuse of years. - Так это ты, Нипоза? - воскликнула Фрона, с трудом подыскивая слова. Она так давно не говорила по-индейски!
"Ay, it is Neepoosa," the old woman replied, drawing her inside the tent, and despatching a boy, hot-footed, on some errand. They sat down together on the floor, and she patted Frona's hand lovingly, peering, meanwhile, blear-eyed and misty, into her face. "Ay, it is Neepoosa, grown old quickly after the manner of our women. Neepoosa, who dandled thee in her arms when thou wast a child. Neepoosa, who gave thee thy name, Tenas Hee-Hee. Who fought for thee with Death when thou wast ailing; and gathered growing things from the woods and grasses of the earth and made of them tea, and gave thee to drink. But I mark little change, for I knew thee at once. It was thy very shadow on the ground that made me lift my head. A little change, mayhap. Tall thou art, and like a slender willow in thy grace, and the sun has kissed thy cheeks more lightly of the years; but there is the old hair, flying wild and of the color of the brown seaweed floating on the tide, and the mouth, quick to laugh and loth to cry. And the eyes are as clear and true as in the days when Neepoosa chid thee for wrong-doing, and thou wouldst not put false words upon thy tongue. Ai! Ai! Not as thou art the other women who come now into the land!" - Да, я-Нипоза,-ответила старуха, уводя ее внутрь палатки и отсылая быстроногого мальчугана с каким-то поручением. Обе женщины уселись на землю, и старуха любовно погладила руку Фроны, заглядывая ей в лицо тусклым, затуманенным взором.- Да, я - Нипоза. Я рано состарилась, как все наши женщины. Та самая Нипоза, которая нянчила тебя на своих руках, когда ты была маленьким ребенком. Та Нипоза, которая прозвала тебя Тенас Хи-Хи. Та Нипоза, которая боролась за твою жизнь, когда ты бывала больна, собирала в лесу растения и травы, заваривала их и давала тебе пить. Ты мало изменилась, и я сразу узнала тебя. Я подняла голову, как только увидела на земле твою тень. Хотя, может быть, кое-какая небольшая перемена в тебе и произошла. Ты выросла большая и стройная, как ива, и солнце меньше целует твои щеки, чем раньше; но волосы у тебя все такие же непокорные, и цвет у них тот же - как у морской травы, несущейся по течению,- и тот же рот, всегда готовый улыбнуться и никогда не плачущий. И глаза твои такие же ясные, правдивые, как в те дни, когда Нипоза бранила тебя за шалости, а твой язык не хотел произносить лживых слов. Ай! Ай! Другие женщины, которые теперь приезжают сюда, не такие, как ты.
"And why is a white woman without honor among you?" Frona demanded. "Your men say evil things to me in the camp, and as I came through the woods, even the boys. Not in the old days, when I played with them, was this shame so." - Почему вы больше не уважаете белых женщин?- спросила Фрона.- Когда я шла по поселку, ваши мужчины говорили мне гадости, то же самое говорили и мальчики в лесу. Этого не было раньше,-в те давно прошедшие дни, когда я играла с ними.
"Ai! Ai!" Neepoosa made answer. "It is so. But do not blame them. Pour not thine anger upon their heads. For it is true it is the fault of thy women who come into the land these days. They can point to no man and say, 'That is my man.' And it is not good that women should he thus. And they look upon all men, bold-eyed and shameless, and their tongues are unclean, and their hearts bad. Wherefore are thy women without honor among us. As for the boys, they are but boys. And the men; how should they know?" - Ай, ай! - ответила Нипоза.- Теперь это так. Но не осуждай их. Не сердись на них. Говорю тебе, в этом виноваты ваши женщины, которые приезжают сюда. Они не могут указать ни на одного мужчину и сказать: "Это мой муж". Это нехорошо, что женщины стали такими. Они смотрят на всех мужчин наглыми и бесстыдными глазами и произносят непристойные слова, и сердца у них нехорошие. Вот почему у нас не уважают ваших женщин. Что же до мальчиков, так ведь на то они и мальчики. А мужчины? Откуда же им знать?
The tent-flaps were poked aside and an old man came in. He grunted to Frona and sat down. Only a certain eager alertness showed the delight he took in her presence. Полотнище палатки откинулось, и вошел старик. Он заворчал при виде Фроны и уселся на землю. Только какая-то нетерпеливая живость его движений указывала на радость, которую ему доставляло ее присутствие.
"So Tenas Hee-Hee has come back in these bad days," he vouchsafed in a shrill, quavering voice. - Так, значит, Тенас Хи-Хи вернулась к нам в эти скверные дни? -произнес он наконец резким, срывающимся голосом.
"And why bad days, Muskim?" Frona asked. "Do not the women wear brighter colors? Are not the bellies fuller with flour and bacon and white man's grub? Do not the young men contrive great wealth what of their pack-straps and paddles? And art thou not remembered with the ancient offerings of meat and fish and blanket? Why bad days, Muskim?" - Почему скверные, Муским? - спросила Фрона.- Разве ваши женщины не лучше одеты теперь? Разве в желудках ваших теперь не больше муки, копченой грудинки и другой пищи белого человека? Разве ваша молодежь не богатеет от переноски клади и гребли? Разве прекратились жертвоприношения мясом, рыбой и шерстяными одеялами? Почему же ты говоришь, что настали плохие времена, Муским?
"True," he replied in his fine, priestly way, a reminiscent flash of the old fire lighting his eyes. "It is very true. The women wear brighter colors. But they have found favor, in the eyes of thy white men, and they look no more upon the young men of their own blood. Wherefore the tribe does not increase, nor do the little children longer clutter the way of our feet. It is so. The bellies are fuller with the white man's grub; but also are they fuller with the white man's bad whiskey. Nor could it be otherwise that the young men contrive great wealth; but they sit by night over the cards, and it passes from them, and they speak harsh words one to another, and in anger blows are struck, and there is bad blood between them. As for old Muskim, there are few offerings of meat and fish and blanket. For the young women have turned aside from the old paths, nor do the young men longer honor the old totems and the old gods. So these are bad days, Tenas Hee-Hee, and they behold old Muskim go down in sorrow to the grave." - Все это верно,- ответил он торжественным тоном жреца, и в глазах его вспыхнуло пламя старых воспоминаний.-Все это совершенно верно. Наши женщины носят более яркую одежду. Но они обратили на себя внимание белых мужчин и уже не хотят смотреть на юношей из своего племени. И поэтому племя не увеличивается, а маленькие дети не бегают больше за нами по пятам. Вот как обстоит дело. Желудки наполнены пищей белого человека, но они также наполнены еще скверным виски. Конечно, юноши богатеют, но они проводят ночи за картами, и богатство уходит от них, и они говорят друг другу грубые слова, и в гневе осыпают друг друга ударами, и между ними случаются кровавые драки. А у старого Мускима теперь мало жертвоприношений мясом, рыбой и шерстяными одеялами, потому что молодые женщины избрали себе новые пути, и юноши больше не чтят старые обычаи и старых богов. Настали плохие времена, Тенас Хи-Хи, и старый Муским в тоске приближается к могиле.
"Ai! Ai! It is so!" wailed Neepoosa. - Ай, ай! Это так! - всхлипывая, подтвердила Нипоза.
"Because of the madness of thy people have my people become mad," Muskim continued. "They come over the salt sea like the waves of the sea, thy people, and they go--ah! who knoweth where?" - Безумие твоего народа заразило мой народ,- продолжал Муским:-Люди твоего племени идут из-за соленого моря, точно морские волны, и кто знает, куда они идут?
"Ai! Who knoweth where?" Neepoosa lamented, rocking slowly back and forth. - Ай! Кто знает, куда они идут? - причитала Нипоза, раскачиваясь взад и вперед.
"Ever they go towards the frost and cold; and ever do they come, more people, wave upon wave!" - Они идут все вперед, навстречу морозу и голоду; и они идут непрерывно, волна за волной!
"Ai! Ai! Into the frost and cold! It is a long way, and dark and cold!" She shivered, then laid a sudden hand on Frona's arm. "And thou goest?" Frona nodded. "And Tenas Hee-Hee goest! Ai! Ai! Ai!" - Ай-ай! Навстречу морозу и голоду. Это длинный путь, во мраке и холоде.- Нипоза задрожала и неожиданно схватила Фрону за руку.- И ты идешь туда же? Фрона кивнула головой. - И Тенас Хи-Хи идет туда же! Ай-ай-ай!
The tent-flap lifted, and Matt McCarthy peered in. "It's yerself, Frona, is it? With breakfast waitin' this half-hour on ye, an' old Andy fumin' an' frettin' like the old woman he is. Good-mornin' to ye, Neepoosa," he addressed Frona's companions, "an' to ye, Muskim, though, belike ye've little mimory iv me face." Полотнище палатки заколебалось, и Мэт Маккарти заглянул внутрь.- Так вот вы где, Фрона? А завтрак уже полчаса ждет вас. Энди, эта старая баба, весь кипит от негодования. Доброе утро, Нипоза. Доброе утро, Муским,- обратился он к собеседникам Фроны.- Впрочем, я не думаю, что вы запомнили мое лицо.
The old couple grunted salutation and remained stolidly silent. Старики ответили на приветствие, но хранили тупое молчание.
"But hurry with ye, girl," turning back to Frona. "Me steamer starts by mid-day, an' it's little I'll see iv ye at the best. An' likewise there's Andy an' the breakfast pipin' hot, both iv them." - Поспешите, девочка,- обратился он к Фроне.- Пароход отходит в полдень, и мне осталось немного времени видеть вас. Кроме того, и Энди и завтрак уже достаточно горячи.

Администрация сайта admin@envoc.ru
Вопросы и ответы
Joomla! - бесплатное программное обеспечение, распространяемое по лицензии GNU General Public License.