«The main thing is to believe in yourself. Others’ opinion changes daily.» - Главное - верить в себя. Мнение окружающих меняется ежедневно
 Tuesday [ʹtju:zdı] , 16 October [ɒkʹtəʋbə] 2018

Тексты с параллельным переводом

билингва книги

Рэй Брэдбери. 451 градус по Фаренгейту

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

«451 градус по Фаренгейту» (англ. Fahrenheit 451) — научно-фантастический роман-антиутопия Рэя Брэдбери, изданный в 1953 году. В эпиграфе романа говорится, что температура воспламенения бумаги — 451 °F (233 °C)[1]. В романе описывается общество, которое опирается на массовую культуру и потребительское мышление, в котором все книги, заставляющие задумываться о жизни, подлежат сожжению; хранение книг является преступлением; а люди, способные критически мыслить, оказываются вне закона. Главный герой романа, Гай Монтэг, работает «пожарным» (что в романе подразумевает сожжение книг), будучи уверенным, что выполняет свою работу «на пользу человечества». Но в скором времени он разочаровывается в идеалах общества, частью которого он является

451 градус по Фаренгейту



FAHRENHEIT 451

The temperature at which book-paper catches fire and burns

451 по Фаренгейту — температура, при которой воспламеняется и горит бумага.

PART I. IT WAS A PLEASURE TO BURN Часть 1. ОЧАГ И САЛАМАНДРА



IT was a special pleasure to see things eaten, to see things blackened and changed. With the brass nozzle in his fists, with this great python spitting its venomous kerosene upon the world, the blood pounded in his head, and his hands were the hands of some amazing conductor playing all the symphonies of blazing and burning to bring down the tatters and charcoal ruins of history.

Жечь было наслаждением. Какое-то особое наслаждение видеть, как огонь пожирает вещи, как они чернеют и меняются. Медный наконечник брандспойта зажат в кулаках, громадный питон изрыгает на мир ядовитую струю керосина, кровь стучит в висках, а руки кажутся руками диковинного дирижера, исполняющего симфонию огня и разрушения, превращая в пепел изорванные, обуглившиеся страницы истории.

With his symbolic helmet numbered 451 on his stolid head, and his eyes all orange flame with the thought of what came next, he flicked the igniter and the house jumped up in a gorging fire that burned the evening sky red and yellow and black. He strode in a swarm of fireflies. He wanted above all, like the old joke, to shove a marshmallow on a stick in the furnace, while the flapping pigeon-winged books died on the porch and lawn of the house. While the books went up in sparkling whirls and blew away on a wind turned dark with burning.

Символический шлем, украшенный цифрой 451, низко надвинут на лоб, глаза сверкают оранжевым пламенем при мысли о том, что должно сейчас произойти: он нажимает воспламенитель — и огонь жадно бросается на дом, окрашивая вечернее небо в багрово-желто-черные тона. Он шагает в рое огненно-красных светляков, и больше всего ему хочется сделать сейчас то, чем он так часто забавлялся в детстве, — сунуть в огонь прутик с леденцом, пока книги, как голуби, шелестя крыльями-страницами, умирают на крыльце и на лужайке перед домом, они взлетают в огненном вихре, и черный от копоти ветер уносит их прочь.

Montag grinned the fierce grin of all men singed and driven back by flame.

He knew that when he returned to the firehouse, he might wink at himself, a minstrel man, burnt-corked, in the mirror. Later, going to sleep, he would feel the fiery smile still gripped by his face muscles, in the dark. It never went away, that. smile, it never ever went away, as long as he remembered.

Жесткая улыбка застыла на лице Монтэга, улыбка-гримаса, которая появляется на губах у человека, когда его вдруг опалит огнем и он стремительно отпрянет назад от его жаркого прикосновения.

Он знал, что, вернувшись в пожарное депо, он, менестрель огня, взглянув в зеркало, дружески подмигнет своему обожженному, измазанному сажей лицу. И позже в темноте, уже засыпая, он все еще будет чувствовать на губах застывшую судорожную улыбку. Она никогда не покидала его лица, никогда, сколько он себя помнит.


He hung up his black-beetle-coloured helmet and shined it, he hung his flameproof jacket neatly; he showered luxuriously, and then, whistling, hands in pockets, walked across the upper floor of the fire station and fell down the hole. At the last moment, when disaster seemed positive, he pulled his hands from his pockets and broke his fall by grasping the golden pole. He slid to a squeaking halt, the heels one inch from the concrete floor downstairs.

Он тщательно вытер и повесил на гвоздь черный блестящий шлем, аккуратно повесил рядом брезентовую куртку, с наслаждением вымылся под сильной струей душа и, насвистывая, сунув руки в карманы, пересек площадку верхнего этажа пожарной станции и скользнул в люк. В последнюю секунду, когда катастрофа уже казалась неизбежной, он выдернул руки из карманов, обхватил блестящий бронзовый шест и со скрипом затормозил за миг до того, как его ноги коснулись цементного пола нижнего этажа.

He walked out of the fire station and along the midnight street toward the subway where the silent, air-propelled train slid soundlessly down its lubricated flue in the earth and let him out with a great puff of warm air an to the cream-tiled escalator rising to the suburb.

Выйдя на пустынную ночную улицу, он направился к метро. Бесшумный пневматический поезд поглотил его, пролетел, как челнок, по хорошо смазанной трубе подземного туннеля и вместе с сильной струей теплого воздуха выбросил на выложенный желтыми плитками эскалатор, ведущий на поверхность в одном из пригородов.

Whistling, he let the escalator waft him into the still night air. He walked toward the comer, thinking little at all about nothing in particular. Before he reached the corner, however, he slowed as if a wind had sprung up from nowhere, as if someone had called his name.

Насвистывая, Монтэг поднялся на эскалаторе навстречу ночной тишине. Не думая ни о чем, во всяком случае, ни о чем в особенности, он дошел до поворота. Но еще раньше, чем выйти на угол, он вдруг замедлил шаги, как будто ветер, налетев откуда-то, ударил ему в лицо или кто-то окликнул его по имени.

The last few nights he had had the most uncertain feelings about the sidewalk just around the corner here, moving in the starlight toward his house. He had felt that a moment before his making the turn, someone had been there. The air seemed charged with a special calm as if someone had waited there, quietly, and only a moment before he came, simply turned to a shadow and let him through.

Уже несколько раз, приближаясь вечером к повороту, за которым освещенный звездами тротуар вел к его дому, он испытывал это странное чувство. Ему казалось, что за мгновение до того, как ему повернуть, за углом кто-то стоял. В воздухе была какая-то особая тишина, словно там, в двух шагах, кто-то притаился и ждал и лишь за секунду до его появления вдруг превратился в тень и пропустил его сквозь себя.

Perhaps his nose detected a faint perfume, perhaps the skin on the backs of his hands, on his face, felt the temperature rise at this one spot where a person's standing might raise the immediate atmosphere ten degrees for an instant. There was no understanding it. Each time he made the turn, he saw only the white, unused, buckling sidewalk, with perhaps, on one night, something vanishing swiftly across a lawn before he could focus his eyes or speak.

Может быть, его ноздри улавливали слабый аромат, может быть, кожей лица и рук он ощущал чуть заметное повышение температуры вблизи того места, где стоял кто-то невидимый, согревая воздух своим теплом. Понять это было невозможно. Однако, завернув за угол, он всякий раз видел лишь белые плиты пустынного тротуара. Только однажды ему показалось, будто чья-то тень мелькнула через лужайку, но все исчезло, прежде чем он смог вглядеться или произнести хоть слово.

But now, tonight, he slowed almost to a stop. His inner mind, reaching out to turn the corner for him, had heard the faintest whisper. Breathing? Or was the atmosphere compressed merely by someone standing very quietly there, waiting?

He turned the corner.

Сегодня же у поворота он так замедлил шаги, что почти остановился. Мысленно он уже был за углом — и уловил слабый шорох. Чье-то дыхание? Или движение воздуха, вызванное присутствием кого-то, кто очень тихо стоял и ждал?

Он завернул за угол.


The autumn leaves blew over the moonlit pavement in such a way as to make the girl who was moving there seem fixed to a sliding walk, letting the motion of the wind and the leaves carry her forward. Her head was half bent to watch her shoes stir the circling leaves. Her face was slender and milk-white, and in it was a kind of gentle hunger that touched over everything with tireless curiosity.

По залитому лунным светом тротуару ветер гнал осенние листья, и казалось, что идущая навстречу девушка не переступает по плитам, а скользит над ними, подгоняемая ветром и листвой. Слегка нагнув голову, она смотрела, как носки ее туфель задевают кружащуюся листву. Ее тонкое матовой белизны лицо светилось ласковым, неутолимым любопытством.

It was a look, almost, of pale surprise; the dark eyes were so fixed to the world that no move escaped them. Her dress was white and it whispered. He almost thought he heard the motion of her hands as she walked, and the infinitely small sound now, the white stir of her face turning when she discovered she was a moment away from a man who stood in the middle of the pavement waiting.

Оно выражало легкое удивление. Темные глаза так пытливо смотрели на мир, что, казалось, ничто не могло от них ускользнуть. На ней было белое платье, оно шелестело. Монтэгу чудилось, что он слышит каждое движение ее рук в такт шагам, что он услышал даже тот легчайший, неуловимый для слуха звук — светлый трепет ее лица, когда, подняв голову, она увидела вдруг, что лишь несколько шагов отделяют ее от мужчины, стоящего посреди тротуара.

The trees overhead made a great sound of letting down their dry rain. The girl stopped and looked as if she might pull back in surprise, but instead stood regarding Montag with eyes so dark and shining and alive, that he felt he had said something quite wonderful. But he knew his mouth had only moved to say hello, and then when she seemed hypnotized by the salamander on his arm and the phoenix-disc on his chest, he spoke again.

Ветви над их головами, шурша, роняли сухой дождь листьев. Девушка остановилась. Казалось, она готова была отпрянуть назад, но вместо того она пристально поглядела на Монтэга, и ее темные, лучистые, живые глаза так просияли, как будто он сказал ей что-то необыкновенно хорошее. Но он знал, что его губы произнесли лишь простое приветствие. Потом, видя, что девушка, как завороженная, смотрит на изображение саламандры, на рукаве его тужурки и на диск с фениксом, приколотый к груди, он заговорил:

“Of course,” he said, “you're a new neighbour, aren't you?”

“And you must be”—she raised her eyes from his professional symbols—“the fireman.” Her voice trailed off.

“How oddly you say that.”

— Вы, очевидно, наша новая соседка?

— А вы, должно быть... — она наконец оторвала глаза от эмблем его профессии, — пожарник? — Голос ее замер.

— Как вы странно это сказали.


“I'd-I'd have known it with my eyes shut,” she said, slowly.

“What-the smell of kerosene? My wife always complains,” he laughed. “You never wash it off completely.”

“No, you don't,” she said, in awe.

— Я... я догадалась бы даже с закрытыми глазами, — тихо проговорила она.

— Запах керосина, да? Моя жена всегда на это жалуется. — Он засмеялся. — Дочиста его ни за что не отмоешь.

— Да. Не отмоешь, — промолвила она, и в голосе ее прозвучал страх.


He felt she was walking in a circle about him, turning him end for end, shaking him quietly, and emptying his pockets, without once moving herself.

“Kerosene,” he said, because the silence had lengthened, “is nothing but perfume to me.”

Монтэгу казалось, будто она кружится вокруг него, вертит его во все стороны, легонько встряхивает, выворачивает карманы, хотя она не двигалась с места.

— Запах керосина, — сказал он, чтобы прервать затянувшееся молчание. — А для меня он все равно, что духи.


“Does it seem like that, really?”

“Of course. Why not?”

She gave herself time to think of it. “I don't know.” She turned to face the sidewalk going toward their homes. “Do you mind if I walk back with you? I'm Clarisse McClellan.”

— Неужели правда?

— Конечно. Почему бы и нет?

Она подумала, прежде чем ответить:

— Не знаю. — Потом она оглянулась назад, туда, где были их дома. — Можно, я пойду с вами? Меня зовут Кларисса Маклеллан.


“Clarisse. Guy Montag. Come along. What are you doing out so late wandering around? How old are you?”

They walked in the warm-cool blowing night on the silvered pavement and there was the faintest breath of fresh apricots and strawberries in the air, and he looked around and realized this was quite impossible, so late in the year.

— Кларисса... А меня — Гай Монтэг. Ну что ж, идемте. А что вы тут делаете одна и так поздно? Сколько вам лет?

Теплой ветреной ночью они шли по серебряному от луны тротуару, и Монтэгу чудилось, будто вокруг веет тончайшим ароматом свежих абрикосов и земляники. Он оглянулся и понял, что это невозможно — ведь на дворе осень.


There was only the girl walking with him now, her face bright as snow in the moonlight, and he knew she was working his questions around, seeking the best answers she could possibly give.

Нет, ничего этого не было. Была только девушка, идущая рядом, и в лунном свете лицо ее сияло, как снег. Он знал, что сейчас она обдумывает его вопросы, соображает, как лучше ответить на них.

“Well,” she said, “I'm seventeen and I'm crazy. My uncle says the two always go together. When people ask your age, he said, always say seventeen and insane. Isn't this a nice time of night to walk? I like to smell things and look at things, and sometimes stay up all night, walking, and watch the sun rise.”

— Ну вот, — сказала она, — мне семнадцать лет, и я помешанная. Мой дядя утверждает, что одно неизбежно сопутствует другому. Он говорит: если спросят, сколько тебе лет, отвечай, что тебе семнадцать и что ты сумасшедшая. Хорошо гулять ночью, правда? Я люблю смотреть на вещи, вдыхать их запах, и бывает, что я брожу вот так всю ночь напролет и встречаю восход солнца.

They walked on again in silence and finally she said, thoughtfully, “You know, I'm not afraid of you at all.”

He was surprised. “Why should you be?”

“So many people are. Afraid of firemen, I mean. But you're just a man, after all...”

Некоторое время они шли молча. Потом она сказала задумчиво:

— Знаете, я совсем вас не боюсь.

— А почему вы должны меня бояться? — удивленно спросил он.

— Многие боятся вас. Я хочу сказать, боятся пожарников. Но ведь вы, в конце концов, такой же человек...


He saw himself in her eyes, suspended in two shining drops of bright water, himself dark and tiny, in fine detail, the lines about his mouth, everything there, as if her eyes were two miraculous bits of violet amber that might capture and hold him intact. Her face, turned to him now, was fragile milk crystal with a soft and constant light in it.

В ее глазах, как в двух блестящих капельках прозрачной воды, он увидел свое отражение, темное и крохотное, но до мельчайших подробностей точное — даже складки у рта, — как будто ее глаза были двумя волшебными кусочками лилового янтаря, навеки заключившими в себе его образ. Ее лицо, обращенное теперь к нему, казалось хрупким, матово-белым кристаллом, светящимся изнутри ровным, немеркнущим светом.

It was not the hysterical light of electricity but-what? But the strangely comfortable and rare and gently flattering light of the candle. One time, when he was a child, in a power-failure, his mother had found and lit a last candle and there had been a brief hour of rediscovery, of such illumination that space lost its vast dimensions and drew comfortably around them, and they, mother and son, alone, transformed, hoping that the power might not come on again too soon...

And then Clarisse McClellan said:

То был не электрический свет, пронзительный и резкий, а странно успокаивающее, мягкое мерцание свечи. Как-то раз, когда он был ребенком, погасло электричество, и его мать отыскала и зажгла последнюю свечу. Этот короткий час, пока горела свеча, был часом чудесных открытий: мир изменился, пространство перестало быть огромным и уютно сомкнулось вокруг них. Мать и сын сидели вдвоем, странно преображенные, искренне желая, чтобы электричество не включалось как можно дольше. Вдруг Кларисса сказала:

“Do you mind if I ask? How long have you worked at being a fireman?”

“Since I was twenty, ten years ago.”

“Do you ever read any of the books you bum?”

— Можно спросить вас?.. Вы давно работаете пожарником?

— С тех пор как мне исполнилось двадцать. Вот уже десять лет.

— А вы когда-нибудь читаете книги, которые сжигаете?


He laughed. “That's against the law!”

“Oh. Of course.”

“It's fine work. Monday bum Millay, Wednesday Whitman, Friday Faulkner, burn ‘em to ashes, then bum the ashes. That's our official slogan.”

Он рассмеялся.

— Это карается законом.

— Да-а... Конечно.

— Это неплохая работа. В понедельник жечь книги Эдны Миллей, в среду — Уитмена, в пятницу — Фолкнера. Сжигать в пепел, затем сжечь даже пепел. Таков наш профессиональный девиз.


They walked still further and the girl said, “Is it true that long ago firemen put fires out instead of going to start them?”

“No. Houses. have always been fireproof, take my word for it.”

Они прошли еще немного. Вдруг девушка спросила:

— Правда ли, что когда-то, давно, пожарники тушили пожары, а не разжигали их?

— Нет. Дома всегда были несгораемыми. Поверьте моему слову.


“Strange. I heard once that a long time ago houses used to burn by accident and they needed firemen to stop the flames.”

He laughed.

She glanced quickly over. “Why are you laughing?”

— Странно. Я слыхала, что было время, когда дома загорались сами собой, от какой-нибудь неосторожности. И тогда пожарные были нужны, чтобы тушить огонь.

Он рассмеялся. Девушка быстро вскинула на него глаза.

— Почему вы смеетесь?


“I don't know.” He started to laugh again and stopped “Why?”

“You laugh when I haven't been funny and you answer right off. You never stop to think what I've asked you.”

He stopped walking, “You are an odd one,” he said, looking at her. “Haven't you any respect?”

— Не знаю. — Он снова засмеялся, но вдруг умолк. — А что?

— Вы смеетесь, хотя я не сказала ничего смешного. И вы на все отвечаете сразу. Вы совсем не задумываетесь над тем, что я спросила. Монтэг остановился.

— А вы и правда очень странная, — сказал он, разглядывая ее. — У вас как будто совсем нет уважения к собеседнику!


“I don't mean to be insulting. It's just, I love to watch people too much, I guess.”

“Well, doesn't this mean anything to you?” He tapped the numerals 451 stitched on his char-coloured sleeve.

— Я не хотела вас обидеть. Должно быть, я просто чересчур люблю приглядываться к людям.

— А это вам разве ничего не говорит? — Он легонько похлопал пальцами по цифре 451 на рукаве своей угольно-черной куртки.


“Yes,” she whispered. She increased her pace. “Have you ever watched the jet cars racing on the boulevards down that way?

“You're changing the subject!”

— Говорит, — прошептала она, ускоряя шаги. — Скажите, вы когда-нибудь обращали внимание, как вон там, по бульварам, мчатся ракетные автомобили?

— Меняете тему разговора?


“I sometimes think drivers don't know what grass is, or flowers, because they never see them slowly,” she said. “If you showed a driver a green blur, Oh yes! he'd say, that's grass! A pink blur? That's a rose-garden! White blurs are houses. Brown blurs are cows. My uncle drove slowly on a highway once. He drove forty miles an hour and they jailed him for two days. Isn't that funny, and sad, too?”

— Мне иногда кажется, что те, кто на них ездит, просто не знают, что такое трава или цветы. Они ведь никогда их не видят иначе, как на большой скорости, — продолжала она. — Покажите им зеленое пятно, и они скажут: ага, это трава! Покажите розовое — они скажут: а, это розарий! Белые пятна — дома, коричневые — коровы. Однажды мой дядя попробовал проехаться по шоссе со скоростью не более сорока миль в час. Его арестовали и посадили на два дня в тюрьму. Смешно, правда? И грустно.

“You think too many things,” said Montag, uneasily.

“I rarely watch the ‘parlour walls’ or go to races or Fun Parks. So I've lots of time for crazy thoughts, I guess. Have you seen the two-hundred-foot-long billboards in the country beyond town? Did you know that once billboards were only twenty feet long? But cars started rushing by so quickly they had to stretch the advertising out so it would last.”

— Вы слишком много думаете, — заметил Монтэг, испытывая неловкость.

— Я редко смотрю телевизионные передачи, и не бываю на автомобильных гонках, и не хожу в парки развлечений. Вот у меня и остается время для всяких сумасбродных мыслей. Вы видели на шоссе за городом рекламные щиты? Сейчас они длиною в двести футов. А знаете ли вы, что когда-то они были длиною всего в двадцать футов? Но теперь автомобили несутся по дорогам с такой скоростью, что рекламы пришлось удлинить, а то бы никто их и прочитать не смог.


“I didn't know that!” Montag laughed abruptly.

“Bet I know something else you don't. There's dew on the grass in the morning.”

He suddenly couldn't remember if he had known this or not, and it made him quite irritable.

— Нет, я этого не знал! —Монтэг коротко рассмеялся.

— А я еще кое-что знаю, чего вы, наверно, не знаете. По утрам на траве лежит роса.

Он попытался вспомнить, знал ли он это когда-нибудь, но так и не смог и вдруг почувствовал раздражение.


“And if you look”—she nodded at the sky—“there's a man in the moon.”

He hadn't looked for a long time.

— А если посмотреть туда, — она кивнула на небо, — то можно увидеть человечка на луне.

Но ему уже давно не случалось глядеть на небо...


They walked the rest of the way in silence, hers thoughtful, his a kind of clenching and uncomfortable silence in which he shot her accusing glances. When they reached her house all its lights were blazing.

Дальше они шли молча, она — задумавшись, он — досадуя и чувствуя неловкость, по временам бросая на нее укоризненные взгляды.

Они подошли к ее дому. Все окна были ярко освещены.


“What's going on?” Montag had rarely seen that many house lights.

“Oh, just my mother and father and uncle sitting around, talking. It's like being a pedestrian, only rarer. My uncle was arrested another time-did I tell you?-for being a pedestrian. Oh, we're most peculiar.”

— Что здесь происходит? — Монтэгу никогда еще не приходилось видеть такое освещение в жилом доме.

— Да ничего. Просто мама, отец и дядя сидят вместе и разговаривают. Сейчас это редкость, все равно как ходить пешком. Говорила я вам, что дядю еще раз арестовали? Да, за то, что он шел пешком. О, мы очень странные люди.


“But what do you talk about?”

She laughed at this. “Good night!” She started up her walk. Then she seemed to remember something and came back to look at him with wonder and curiosity. “Are you happy?” she said.

“Am I what?” he cried.

— Но о чем же вы разговариваете? Девушка засмеялась.

— Спокойной ночи! — сказала она и повернула к дому. Но вдруг остановилась, словно что-то вспомнив, опять подошла к нему и с удивлением и любопытством вгляделась в его лицо.

— Вы счастливы? — спросила она.

— Что? — воскликнул Монтэг.


But she was gone-running in the moonlight. Her front door shut gently.

“Happy! Of all the nonsense.”

Но девушки перед ним уже не было — она бежала прочь по залитой лунным светом дорожке. В доме тихо затворилась дверь.

— Счастлив ли я? Что за вздор!


He stopped laughing.

He put his hand into the glove-hole of his front door and let it know his touch. The front door slid open.

Монтэг перестал смеяться. Он сунул руку в специальную скважину во входной двери своего дома. В ответ на прикосновение его пальцев дверь открылась.

Of course I'm happy. What does she think? I'm not? he asked the quiet rooms. He stood looking up at the ventilator grille in the hall and suddenly remembered that something lay hidden behind the grille, something that seemed to peer down at him now. He moved his eyes quickly away.

— Конечно, я счастлив. Как же иначе? А она что думает — что я несчастлив? — спрашивал он у пустых комнат. В передней взор его упал на вентиляционную решетку. И вдруг он вспомнил, что там спрятано. Оно как будто поглядело на него оттуда. И он быстро отвел глаза.

What a strange meeting on a strange night. He remembered nothing like it save one afternoon a year ago when he had met an old man in the park and they had talked...

Какая странная ночь, и какая странная встреча! Такого с ним еще не случалось. Разве только тогда в парке, год назад, когда он встретился со стариком и они разговорились...

Montag shook his head. He looked at a blank wall. The girl's face was there, really quite beautiful in memory: astonishing, in fact. She had a very thin face like the dial of a small clock seen faintly in a dark room in the middle of a night when you waken to see the time and see the clock telling you the hour and the minute and the second, with a white silence and a glowing, all certainty and knowing what it has to tell of the night passing swiftly on toward further darknesses but moving also toward a new sun.

Монтэг тряхнул головой. Он взглянул на пустую стену перед собой, и тотчас на ней возникло лицо девушки — такое, каким оно сохранилось в его памяти, — прекрасное, даже больше, удивительное. Это тонкое лицо напоминало циферблат небольших часов, слабо светящийся в темной комнате, когда, проснувшись среди ночи, хочешь узнать время и видишь, что стрелки точно показывают час, минуту и секунду, и этот светлый молчаливый лик спокойно и уверенно говорит тебе, что ночь проходит, хотя и становится темнее, и скоро снова взойдет солнце.

“What?” asked Montag of that other self, the subconscious idiot that ran babbling at times, quite independent of will, habit, and conscience.

— В чем дело? — спросил Монтэг у своего второго, подсознательного «я», у этого чудачка, который временами вдруг выходит из повиновения и болтает неведомо что, не подчиняясь ни воле, ни привычке, ни рассудку.

He glanced back at the wall. How like a mirror, too, her face. Impossible; for how many people did you know that refracted your own light to you? People were more often-he searched for a simile, found one in his work-torches, blazing away until they whiffed out. How rarely did other people's faces take of you and throw back to you your own expression, your own innermost trembling thought?

Он снова взглянул на стену. Как похоже ее лицо на зеркало. Просто невероятно! Многих ли ты еще знаешь, кто мог бы так отражать твой собственный свет? Люди больше похожи на... он помедлил в поисках сравнения, потом нашел его, вспомнив о своем ремесле, — на факелы, которые полыхают во всю мочь, пока их не потушат. Но как редко на лице другого человека можно увидеть отражение твоего собственного лица, твоих сокровенных трепетных мыслей!

What incredible power of identification the girl had; she was like the eager watcher of a marionette show, anticipating each flicker of an eyelid, each gesture of his hand, each flick of a finger, the moment before it began. How long had they walked together? Three minutes? Five? Yet how large that time seemed now. How immense a figure she was on the stage before him; what a shadow she threw on the wall with her slender body! He felt that if his eye itched, she might blink. And if the muscles of his jaws stretched imperceptibly, she would yawn long before he would.

Какой невероятной способностью перевоплощения обладала эта девушка! Она смотрела на него, Монтэга, как зачарованный зритель в театре марионеток, предвосхищала каждый взмах его ресниц, каждый жест руки, каждое движение пальцев.

Сколько времени они шли рядом? Три минуты? Пять? И вместе с тем как долго! Каким огромным казалось ему теперь ее отражение на стене, какую тень отбрасывала ее тоненькая фигурка! Он чувствовал, что если у него зачешется глаз, она моргнет, если чуть напрягутся мускулы лица, она зевнет еще раньше, чем он сам это сделает.


Why, he thought, now that I think of it, she almost seemed to be waiting for me there, in the street, so damned late at night...

He opened the bedroom door.

И, вспомнив об их встрече, он подумал: «Да ведь, право же, она как будто знала наперед, что я приду, как будто нарочно поджидала меня там, на улице, в такой поздний час...»

Он открыл дверь спальни.


It was like coming into the cold marbled room of a mausoleum after the moon had set. Complete darkness, not a hint of the silver world outside, the windows tightly shut, the chamber a tomb-world where no sound from the great city could penetrate. The room was not empty.

He listened.

Ему показалось, что он вошел в холодный, облицованный мрамором склеп, после того как зашла луна. Непроницаемый мрак. Ни намека на залитый серебряным сиянием мир за окном. Окна плотно закрыты, и комната похожа на могилу, куда не долетает ни единый звук большого города. Однако комната не была пуста.

Он прислушался.


The little mosquito-delicate dancing hum in the air, the electrical murmur of a hidden wasp snug in its special pink warm nest. The music was almost loud enough so he could follow the tune.

Чуть слышный комариный звон, жужжание электрической осы, спрятанной в своем уютном и теплом розовом гнездышке. Музыка звучала так ясно, что он мог различить мелодию.

He felt his smile slide away, melt, fold over, and down on itself like a tallow skin, like the stuff of a fantastic candle burning too long and now collapsing and now blown out. Darkness. He was not happy. He was not happy. He said the words to himself. He recognized this as the true state of affairs. He wore his happiness like a mask and the girl had run off across the lawn with the mask and there was no way of going to knock on her door and ask for it back.

Он почувствовал, что улыбка соскользнула с его лица, что она подтаяла, оплыла и отвалилась, словно воск фантастической свечи, которая горела слишком долго и, догорев, упала и погасла. Мрак. Темнота. Нет, он не счастлив. Он не счастлив! Он сказал это самому себе. Он признал это. Он носил свое счастье, как маску, но девушка отняла ее и убежала через лужайку, и уже нельзя постучаться к ней в дверь и попросить, чтобы она вернула ему маску.

Without turning on the light he imagined how this room would look. His wife stretched on the bed, uncovered and cold, like a body displayed on the lid of a tomb, her eyes fixed to the ceiling by invisible threads of steel, immovable. And in her ears the little Seashells, the thimble radios tamped tight, and an electronic ocean of sound, of music and talk and music and talk coming in, coming in on the shore of her unsleeping mind.

Не зажигая света, он представил себе комнату. Его жена, распростертая на кровати, не укрытая и холодная, как надгробное изваяние, с застывшими глазами, устремленными в потолок, словно притянутыми к нему невидимыми стальными нитями. В ушах у нее плотно вставлены миниатюрные «Ракушки», крошечные, с наперсток, радиоприемники-втулки, и электронный океан звуков — музыка и голоса, музыка и голоса — волнами омывает берега ее бодрствующего мозга.

The room was indeed empty. Every night the waves came in and bore her off on their great tides of sound, floating her, wide-eyed, toward morning. There had been no night in the last two years that Mildred had not swum that sea, had not gladly gone down in it for the third time.

Нет, комната была пуста. Каждую ночь сюда врывался океан звуков и, подхватив Милдред на свои широкие крылья, баюкая и качая, уносил ее, лежащую с открытыми глазами, навстречу утру. Не было ночи за последние два года, когда Милдред не уплывала бы на этих волнах, не погружалась бы в них с готовностью еще и еще раз.

The room was cold but nonetheless he felt he could not breathe. He did not wish to open the curtains and open the french windows, for he did not want the moon to come into the room. So, with the feeling of a man who will die in the next hour for lack of air,. he felt his way toward his open, separate, and therefore cold bed.

В комнате было холодно, но Монтэг чувствовал, что задыхается.

Однако он не поднял штор и не открыл балконной двери — он не хотел, чтобы сюда заглянула луна. С обреченностью человека, который в ближайший же час должен погибнуть от удушья, он ощупью направился к своей раскрытой, одинокой и холодной постели.


An instant before his foot hit the object on the floor he knew he would hit such an object. It was not unlike the feeling he had experienced before turning the corner and almost knocking the girl down. His foot, sending vibrations ahead, received back echoes of the small barrier across its path even as the foot swung. His foot kicked. The object gave a dull clink and slid off in darkness.

За мгновение до того, как его нога наткнулась на предмет, лежавший на полу, он уже знал, что так будет. Это чувство отчасти было похоже на то, которое он испытал, когда завернул за угол и чуть не налетел на девушку, шедшую ему навстречу. Его нога, вызвав своим движением колебание воздуха, получила отраженный сигнал о препятствии на пути и почти в ту же секунду ударилась обо что-то. Какой-то предмет с глухим стуком отлетел в темноту.

He stood very straight and listened to the person on the dark bed in the completely featureless night. The breath coming out of the nostrils was so faint it stirred only the furthest fringes of life, a small leaf, a black feather, a single fibre of hair.

Монтэг резко выпрямился и прислушался к дыханию той, что лежала на постели в кромешном мраке комнаты: дыхание было слабым, чуть заметным, в нем едва угадывалась жизнь — от него мог бы затрепетать лишь крохотный листок, пушинка, один-единственный волосок.

He still did not want outside light. He pulled out his igniter, felt the salamander etched on its silver disc, gave it a flick...

Он все еще не хотел впустить в комнату свет с улицы. Вынув зажигалку, он нащупал саламандру, выгравированную на серебряном диске, нажал...

Two moonstones looked up at him in the light of his small hand-held fire; two pale moonstones buried in a creek of clear water over which the life of the world ran, not touching them.

“Mildred!”

Два лунных камня глядели на него при слабом свете прикрытого рукой огонька, два лунных камня, лежащих на дне прозрачного ручья, — над ними, не задевая их, мерно текли воды жизни. — Милдред!

Her face was like a snow-covered island upon which rain might fall; but it felt no rain; over which clouds might pass their moving shadows, but she felt no shadow. There was only the singing of the thimble-wasps in her tamped-shut ears, and her eyes all glass, and breath going in and out, softly, faintly, in and out of her nostrils, and her not caring whether it came or went, went or came.

Ее лицо было, как остров, покрытый снегом, если дождь прольется над ним, оно не ощутит дождя, если тучи бросят на него свою вечно движущуюся тень, оно не почувствует тени. Недвижность, немота... Только жужжание ос-втулок, плотно закрывающих уши Милдред, только остекленевший взор и слабое дыхание, чуть колеблющее крылья ноздрей — вдох и выдох, вдох и выдох, — и полная безучастность к тому, что в любую минуту даже и это может прекратиться навсегда.

The object he had sent tumbling with his foot now glinted under the edge of his own bed. The small crystal bottle of sleeping-tablets which earlier today had been filled with thirty capsules and which now lay uncapped and empty in the light of the tiny flare.

Предмет, который Монтэг задел ногой, тускло светился на полу возле кровати — маленький хрустальный флакончик, в котором еще утром было тридцать снотворных таблеток. Теперь он лежал открытый и пустой, слабо поблескивая при свете крошечного огонька зажигалки.

As he stood there the sky over the house screamed. There was a tremendous ripping sound as if two giant hands had torn ten thousand miles of black linen down the seam. Montag was cut in half. He felt his chest chopped down and split apart. The jet-bombs going over, going over, going over, one two, one two, one two, six of them, nine of them, twelve of them, one and one and one and another and another and another, did all the screaming for him.

Вдруг небо над домом заскрежетало. Раздался оглушительный треск, как будто две гигантские руки разорвали вдоль кромки десять тысяч миль черного холста. Монтэга словно раскололо надвое, словно ему рассекли грудь и разворотили зияющую рану. Над домом пронеслись ракетные бомбардировщики — первый, второй, первый, второй, первый, второй. Шесть, девять, двенадцать — один за другим, один за другим, сотрясая воздух оглушительным ревом.

He opened his own mouth and let their shriek come down and out between his bared teeth. The house shook. The flare went out in his hand. The moonstones vanished. He felt his hand plunge toward the telephone.

Монтэг открыл рот, и звук ворвался в него сквозь его оскаленные зубы. Дом сотрясался. Огонек зажигалки погас. Лунные камни растаяли в темноте. Рука рванулась к телефону.

The jets were gone. He felt his lips move, brushing the mouthpiece of the phone. “Emergency hospital.” A terrible whisper.

Бомбардировщики пролетели. Его губы, дрогнув, коснулись телефонной трубки:

— Больницу неотложной помощи.

Шепот, полный ужаса...


He felt that the stars had been pulverized by the sound of the black jets and that in the morning the earth would be thought as he stood shivering in the dark, and let his lips go on moving and moving.

Ему казалось, что от рева черных бомбардировщиков звезды превратились в пыль и завтра утром земля будет вся осыпана этой пылью, словно диковинным снегом.

Эта нелепая мысль не покидала его, пока он стоял в темноте возле телефона, дрожа всем телом, беззвучно шевеля губами.


They had this machine. They had two machines, really. One of them slid down into your stomach like a black cobra down an echoing well looking for all the old water and the old time gathered there. It drank up the green matter that flowed to the top in a slow boil. Did it drink of the darkness? Did it suck out all the poisons accumulated with the years? It fed in silence with an occasional sound of inner suffocation and blind searching. It had an Eye.

Они привезли с собой машину. Вернее, машин было две. Одна пробиралась в желудок, как черная кобра на дно заброшенного колодца в поисках застоявшейся воды и загнившего прошлого. Она пила зеленую жижу, всасывала ее и выбрасывала вон. Могла ли она выпить всю темноту? Или весь яд, скопившийся там за долгие годы? Она пила молча, по временам захлебываясь, издавая странные чмокающие звуки, как будто шарила там на дне, что-то выискивая. У машины был глаз.

The impersonal operator of the machine could, by wearing a special optical helmet, gaze into the soul of the person whom he was pumping out. What did the Eye see? He did not say. He saw but did not see what the Eye saw. The entire operation was not unlike the digging of a trench in one's yard. The woman on the bed was no more than a hard stratum of marble they had reached.

Обслуживающий ее человек с бесстрастным лицом мог, надев оптический шлем, заглянуть в душу пациента и рассказать о том, что видит глаз машины. Но человек молчал. Он смотрел, но не видел того, что видит глаз. Вся эта процедура напоминала рытье канавы в саду. Женщина, лежащая на постели, была всего лишь твердой мраморной породой, на которую наткнулась лопата.

Go on, anyway, shove the bore down, slush up the emptiness, if such a thing could be brought out in the throb of the suction snake. The operator stood smoking a cigarette.

Ройте же дальше, запускайте бур поглубже, высасывайте пустоту, если только может ее высосать эта подрагивающая, причмокивающая змея!

Санитар стоял и курил, наблюдая за работой машины.


The other machine was working too.

The other machine was operated by an equally impersonal fellow in non-stainable reddish-brown overalls. This machine pumped all of the blood from the body and replaced it with fresh blood and serum.

Вторая машина тоже работала. Обслуживаемая вторым, таким же бесстрастным человеком в красновато-коричневом комбинезоне, она выкачивала кровь из тела и заменяла ее свежей кровью и свежей плазмой.

“Got to clean ‘em out both ways,” said the operator, standing over the silent woman. “No use getting the stomach if you don't clean the blood. Leave that stuff in the blood and the blood hits the brain like a mallet, bang, a couple of thousand times and the brain just gives up, just quits.”

— Приходится очищать их сразу двумя способами, — заметил санитар, стоя над неподвижной женщиной. — Желудок — это еще не все, надо очистить кровь. Оставьте эту дрянь в крови, кровь, как молотком, ударит в мозг — этак тысячи две ударов, и готово! Мозг сдается, просто перестает работать.

“Stop it!” said Montag.

“I was just sayin',” said the operator.

“Are you done?” said Montag.

— Замолчите! — вдруг крикнул Монтэг.

— Я только хотел объяснить, — ответил санитар.

— Вы что, уже кончили? — спросил Монтэг.


They shut the machines up tight. “We're done.” His anger did not even touch them. They stood with the cigarette smoke curling around their noses and into their eyes without making them blink or squint. “That's fifty bucks.”

“First, why don't you tell me if she'll be all right?”

Они бережно укладывали в ящики свои машины.

— Да, кончили. — Их нисколько не тронул его гнев. Они стояли и курили, дым вился, лез им в нос и глаза, но ни один из санитаров ни разу не моргнул и не поморщился. — Это стоит пятьдесят долларов.

— Почему вы мне не скажете, будет ли она здорова?


“Sure, she'll be O. K. We got all the mean stuff right in our suitcase here, it can't get at her now. As I said, you take out the old and put in the new and you're O. K.”

“Neither of you is an M. D. Why didn't they send an M. D. from Emergency?”

— Конечно, будет. Вся дрянь теперь вот здесь, в ящиках. Она больше ей не опасна. Я же говорил вам — выкачивается старая кровь, вливается новая, и все в порядке.

— Но ведь вы — не врачи! Почему не прислали врача?


“Hell!” the operator's cigarette moved on his lips. “We get these cases nine or ten a night. Got so many, starting a few years ago, we had the special machines built. With the optical lens, of course, that was new; the rest is ancient.

— Врача-а! — сигарета подпрыгнула в губах у санитара. — У нас бывает по девять-десять таких вызовов в ночь. За последние годы они так участились, пришлось сконструировать специальную машину. Нового в ней, правда, только оптическая линза, остальное давно известно.

You don't need an M. D., case like this; all you need is two handymen, clean up the problem in half an hour. Look”—he started for the door—“we gotta go. Just had another call on the old ear-thimble. Ten blocks from here. Someone else just jumped off the cap of a pillbox. Call if you need us again. Keep her quiet. We got a contra-sedative in her. She'll wake up hungry. So long.”

Врач тут не нужен. Двое техников, и через полчаса все кончено. Однако надо идти, — они направились к выходу. — Только что получили по радио новый вызов. В десяти кварталах отсюда еще кто-то проглотил всю коробочку со снотворным. Если опять понадобимся, звоните. А ей теперь нужен только покой. Мы ввели ей тонизирующее средство. Проснется очень голодная. Пока!

And the men with the cigarettes in their straight-lined mouths, the men with the eyes of puff-adders, took up their load of machine and tube, their case of liquid melancholy and the slow dark sludge of nameless stuff, and strolled out the door.

И люди с сигаретами в тонких, плотно сжатых губах, люди с холодным, как у гадюки, взглядом, захватив с собой машины и шланг, захватив ящик с жидкой меланхолией и темной густой массой, не имеющей названия, покинули комнату.

Montag sank down into a chair and looked at this woman. Her eyes were closed now, gently, and he put out his hand to feel the warmness of breath on his palm.

“Mildred,” he said, at last.

Монтэг тяжело опустился на стул и вгляделся в лежащую перед ним женщину. Теперь ее лицо было спокойно, глаза закрыты, протянув руку, он ощутил на ладони теплоту ее дыхания.

— Милдред, — выговорил он наконец.


There are too many of us, he thought. There are billions of us and that's too many. Nobody knows anyone. Strangers come and violate you. Strangers come and cut your heart out. Strangers come and take your blood. Good God, who were those men? I never saw them before in my life!

Half an hour passed.

«Нас слишком много, — думал он. — Нас миллиарды, и это слишком много. Никто не знает друг друга. Приходят чужие и насильничают над тобой. Чужие вырывают у тебя сердце, высасывают кровь. Боже мой, кто были эти люди? Я их в жизни никогда не видел».

Прошло полчаса.


The bloodstream in this woman was new and it seemed to have done a new thing to her. Her cheeks were very pink and her lips were very fresh and full of colour and they looked soft and relaxed. Someone else's blood there. If only someone else's flesh and brain and memory. If only they could have taken her mind along to the dry-cleaner's and emptied the pockets and steamed and cleansed it and reblocked it and brought it back in the morning. If only...

Чужая кровь текла теперь в жилах этой женщины,и эта чужая кровь обновила ее. Как порозовели ее щеки, какими свежими и алыми стали губы! Теперь выражение их было нежным и спокойным. Чужая кровь взамен собственной...

Да, если бы можно было заменить также и плоть ее, и мозг, и память! Если бы можно было самую душу ее отдать в чистку, чтобы ее там разобрали на части, вывернули карманы, отпарили, разгладили, а утром принесли обратно... Если бы можно!..


He got up and put back the curtains and opened the windows wide to let the night air in. It was two o'clock in the morning. Was it only an hour ago, Clarisse McClellan in the street, and him coming in, and the dark room and his foot kicking the little crystal bottle? Only an hour, but the world had melted down and sprung up in a new and colourless form.

Он встал, поднял шторы и, широко распахнув окна, впустил в комнату свежий ночной воздух. Было два часа ночи. Неужели прошел всего час с тех пор, как он встретил на улице Клариссу Маклеллан, всего час с тех пор, как он вошел в эту темную комнату и задел ногой маленький хрустальный флакончик? Один только час, но как все изменилось — исчез, растаял тот, прежний мир и вместо него возник новый, холодный и бесцветный.

Laughter blew across the moon-coloured lawn from the house of Clarisse and her father and mother and the uncle who smiled so quietly and so earnestly. Above all, their laughter was relaxed and hearty and not forced in any way, coming from the house that was so brightly lit this late at night while all the other houses were kept to themselves in darkness. Montag heard the voices talking, talking, talking, giving, talking, weaving, reweaving their hypnotic web.

Через залитую лунным светом лужайку до Монтэга долетел смех. Смех доносился из дома, где жили Кларисса, ее отец и мать и ее дядя, умевший улыбаться так просто и спокойно. Это был искренний и радостный смех, смех без принуждения, и доносился он в этот поздний час из ярко освещенного дома, в то время как все дома вокруг были погружены в молчание и мрак.

Монтэг слышал голоса беседующих людей, они что-то говорили, спрашивали, отвечали, снова и снова сплетая магическую ткань слов.


Montag moved out through the french windows and crossed the lawn, without even thinking of it. He stood outside the talking house in the shadows, thinking he might even tap on their door and whisper, “Let me come in. I won't say anything. I just want to listen. What is it you're saying?”

Монтэг вышел через стеклянную дверь и, не отдавая себе отчета в том, что делает, пересек лужайку. Он остановился в тени возле дома, в котором звучали голоса. и ему вдруг подумалось, что если он захочет, то может даже подняться на крыльцо, постучать в дверь и прошептать: «Впустите меня. Я не скажу ни слова. Я буду молчать. Я только хочу послушать, о чем вы говорите».

But instead he stood there, very cold, his face a mask of ice, listening to a man's voice (the uncle?) moving along at an easy pace:

Но он не двинулся с места. Он все стоял, продрогший, окоченелый, с лицом, похожим на ледяную маску, слушая, как мужской голос (это, наверно, дядя) говорит спокойно и неторопливо:

“Well, after all, this is the age of the disposable tissue. Blow your nose on a person, wad them, flush them away, reach for another, blow, wad, flush. Everyone using everyone else's coattails. How are you supposed to root for the home team when you don't even have a programme or know the names? For that matter, what colour jerseys are they wearing as they trot out on to the field?”

— В конце концов, мы живем в век, когда люди уже не представляют ценности. Человек в наше время — как бумажная салфетка: в нее сморкаются, комкают, выбрасывают, берут новую, сморкаются, комкают, бросают... Люди не имеют своего лица. Как можно болеть за футбольную команду своего города, когда не знаешь ни программы матчей, ни имен игроков? Ну-ка, скажи, например, в какого цвета фуфайках они выйдут на поле?

Montag moved back to his own house, left the window wide, checked Mildred, tucked the covers about her carefully, and then lay down with the moonlight on his cheek-bones and on the frowning ridges in his brow, with the moonlight distilled in each eye to form a silver cataract there.

Монтэг побрел назад к своему дому. Он оставил окна открытыми, подошел к Милдред, заботливо укутал ее одеялом и лег в свою постель. Лунный свет коснулся его скул, глубоких морщинок нахмуренного лба, отразился в глазах, образуя в каждом крошечное серебряное бельмо.

One drop of rain. Clarisse. Another drop. Mildred. A third. The uncle. A fourth. The fire tonight. One, Clarisse. Two, Mildred. Three, uncle. Four, fire, One, Mildred, two, Clarisse. One, two, three, four, five, Clarisse, Mildred, uncle, fire, sleeping-tablets, men, disposable tissue, coat-tails, blow, wad, flush, Clarisse, Mildred, uncle, fire, tablets, tissues, blow, wad, flush. One, two, three, one, two, three! Rain. The storm. The uncle laughing. Thunder falling downstairs. The whole world pouring down. The fire gushing up in a volcano. All rushing on down around in a spouting roar and rivering stream toward morning.

Упала первая капля дождя. Кларисса. Еще капля. Милдред. Еще одна. Дядя. Еще одна. Сегодняшний пожар. Одна. Кларисса. Другая, Милдред. Третья. Дядя. Четвертая. Пожар. Одна, другая, третья, четвертая, Милдред, Кларисса, дядя, пожар, таблетки снотворного, люди — бумажные, салфетки, используй, брось, возьми новую! Одна, другая, третья, четвертая. Дождь. Гроза. Смех дяди. Раскаты грома. Мир обрушивается потоками ливня. Пламя вырывается из вулкана. И все кружится, несется, бурной, клокочущей рекой устремляется сквозь ночь навстречу утру...

“I don't know anything any more,” he said, and let a sleep-lozenge dissolve on his tongue.

At nine in the morning, Mildred's bed was empty.

Montag got up quickly, his heart pumping, and ran down the hall and stopped at the kitchen door.

— Ничего больше не знаю, ничего не понимаю, — сказал Монтэг и положил в рот снотворную таблетку. Она медленно растаяла на языке.

Утром в девять часов постель Милдред была уже пуста. Монтэг торопливо встал, с бьющимся сердцем побежал по коридору. В дверях кухни он остановился.


Toast popped out of the silver toaster, was seized by a spidery metal hand that drenched it with melted butter.

Mildred watched the toast delivered to her plate. She had both ears plugged with electronic bees that were humming the hour away. She looked up suddenly, saw him, and nodded.

Ломтики поджаренного хлеба выскакивали из серебряного тостера. Тонкая металлическая рука тут же подхватывала их и окунала в растопленное масло.

Милдред смотрела, как подрумяненные ломтики ложатся на тарелку. Уши ее были плотно заткнуты гудящими электронными пчелами. Подняв голову и увидев Монтэга, она кивнула ему.


“You all right?” he asked.

She was an expert at lip-reading from ten years of apprenticeship at Seashell ear-thimbles. She nodded again. She set the toaster clicking away at another piece of bread.

Montag sat down.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он. За десять лет знакомства с радиовтулками «Ракушка» Милдред научилась читать по губам. Она снова кивнула головой и вложила в тостер свежий ломтик хлеба.

Монтэг сел.


His wife said, “I don't know why I should be so hungry.”

“You-?”

“I'm HUNGRY.”

“Last night,” he began.

— Не понимаю, почему мне так хочется есть, — сказала его жена.

— Ты... — начал он.

— Ужас, как проголодалась!

— Вчера вечером...


“Didn't sleep well. Feel terrible,” she said. “God, I'm hungry. I can't figure it.”

“Last night-” he said again.

She watched his lips casually. “What about last night?”

— Я плохо спала. Отвратительно себя чувствую, — продолжала она. — Господи, до чего хочется есть! Не могу понять почему...

— Вчера вечером... — опять начал он. Она рассеянно следила за его губами.

— Что было вчера вечером?


“Don't you remember?”

“What? Did we have a wild party or something? Feel like I've a hangover. God, I'm hungry. Who was here?”

“A few people,” he said.

— Ты разве ничего не помнишь?

— А что такое? У нас были гости? Мы кутили? Я сегодня словно с похмелья. Боже, до чего хочется есть! А кто у нас был?

— Несколько человек.


“That's what I thought.” She chewed her toast. “Sore stomach, but I'm hungry as all-get-out. Hope I didn't do anything foolish at the party.”

“No,” he said, quietly.

— Я так и думала. — Она откусила кусочек поджаренного хлеба. — Боли в желудке, но голодна ужасно. Надеюсь, я не натворила вчера каких-нибудь глупостей?

— Нет, — сказал он тихо.


The toaster spidered out a piece of buttered bread for him. He held it in his hand, feeling grateful.

“You don't look so hot yourself,” said his wife.

Тостер выбросил ему ломтик пропитанного маслом хлеба. Он взял его со странным смущением, как будто ему оказали любезность.

— Ты тоже неважно выглядишь, — заметила его жена.


In the late afternoon it rained and the entire world was dark grey. He stood in the hall of his house, putting on his badge with the orange salamander burning across it. He stood looking up at the air-conditioning vent in the hall for a long time. His wife in the TV parlour paused long enough from reading her script to glance up. “Hey,” she said. “The man's THINKING!”

Во второй половине дня шел дождь, все кругом потемнело, мир словно затянуло серой пеленой. Он стоял в передней своего дома и прикреплял к куртке значок, на котором пылала оранжевая саламандра. -Задумавшись, он долго глядел на вентиляционную решетку. Его жена, читавшая сценарий в телевизорной комнате, подняла голову и посмотрела на него.

— Смотрите-ка! Он думает!


“Yes,” he said. “I wanted to talk to you.” He paused. “You took all the pills in your bottle last night.”

“Oh, I wouldn't do that,” she said, surprised.

“The bottle was empty.”

— Да, — ответил он. — Мне надо поговорить с тобой. — Он помедлил. — Вчера ты проглотила все таблетки снотворного, все, сколько их было в флаконе.

— Ну да? — удивленно воскликнула она. — Не может быть!

— Флакон лежал на полу пустой.


“I wouldn't do a thing like that. Why would I do a thing like that?” she asked.

“Maybe you took two pills and forgot and took two more, and forgot again and took two more, and were so dopy you kept right on until you had thirty or forty of them in you.”

— Да не могла я этого сделать. Зачем бы мне? — ответила она.

— Может быть, ты приняла две таблетки, а потом забыла и приняла еще две, и опять забыла и приняла еще, а после, уже одурманенная, стала глотать одну за другой, пока не проглотила все тридцать или сорок — все, что было в флаконе.


“Heck,” she said, “what would I want to go and do a silly thing like that for?”

“I don't know,” he said.

She was quite obviously waiting for him to go. “I didn't do that,” she said. “Never in a billion years.”

— Чепуха! Зачем бы я стала делать такие глупости?

— Не знаю, — ответил он.

Ей, видимо, хотелось, чтобы он скорее ушел, — она этого даже не скрывала.

— Не стала бы я это делать, — повторила она. — Ни за что на свете.


“All right if you say so,” he said.

“That's what the lady said.” She turned back to her script.

“What's on this afternoon?” he asked tiredly.

— Хорошо, пусть будет по-твоему, — ответил он.

— Как сказала леди, — добавила она и снова углубилась в чтение сценария.

— Что сегодня в дневной программе? — спросил он устало.


She didn't look up from her script again. “Well, this is a play comes on the wall-to-wall circuit in ten minutes. They mailed me my part this morning. I sent in some box-tops. They write the script with one part missing. It's a new idea. The home-maker, that's me, is the missing part.

Она ответила, не поднимая головы:

— Пьеса. Начинается через десять минут с переходом на все четыре стены. Мне прислали роль сегодня утром. Я им предложила кое-что, это должно иметь успех у зрителя. Пьесу пишут, опуская одну роль. Совершенно новая идея! Эту недостающую роль хозяйки дома исполняю я.


When it comes time for the missing lines, they all look at me out of the three walls and I say the lines: Here, for instance, the man says, ‘What do you think of this whole idea, Helen?’ And he looks at me sitting here centre stage, see? And I say, I say—” She paused and ran her finger under a line in the script. ‘I think that's fine!’ And then they go on with the play until he says, ‘Do you agree to that, Helen!’ and I say, ‘I sure do!’ Isn't that fun, Guy?”

Когда наступает момент произнести недостающую реплику, все смотрят на меня. И я произношу эту реплику. Например, мужчина говорит: «Что ты скажешь на это, Элен?» — и смотрит на меня. А я сижу вот здесь, как бы в центре сцены, видишь? Я отвечаю... я отвечаю... — она стала водить пальцем по строчкам рукописи. — Ага, вот: «По-моему, это просто великолепно!» Затем они продолжают без меня, пока мужчина не скажет: «Ты согласна с этим, Элен?» Тогда я отвечаю: «Ну, конечно, согласна». Правда, как интересно, Гай?

He stood in the hall looking at her.

“It's sure fun,” she said.

“What's the play about?”

Он стоял в передней и молча смотрел на нее.

— Право же, очень интересно, — снова сказала она.

— А о чем говорится в пьесе?


“I just told you. There are these people named Bob and Ruth and Helen.”

“Oh.”

“It's really fun. It'll be even more fun when we can afford to have the fourth wall installed. How long you figure before we save up and get the fourth wall torn out and a fourth wall-TV put in? It's only two thousand dollars.”

— Я же тебе сказала. Там три действующих лица — Боб, Рут и Элен.

— А!

— Это очень интересно. И будет еще интереснее, когда у нас будет четвертая телевизорная стена. Как ты думаешь, долго нам еще надо копить, чтобы вместо простой стены сделать телевизорную? Это стоит всего две тысячи долларов.


“That's one-third of my yearly pay.”

“It's only two thousand dollars,” she replied. “And I should think you'd consider me sometimes. If we had a fourth wall, why it'd be just like this room wasn't ours at all, but all kinds of exotic people's rooms. We could do without a few things.”

— Треть моего годового заработка.

— Всего две тысячи долларов, — упрямо повторила она. Не мешало бы хоть изредка и обо мне подумать. Если бы мы поставили четвертую стену, эта комната была уже не только наша. В ней жили бы разные необыкновенные, занятые люди. Можно на чем-нибудь другом сэкономить.


“We're already doing without a few things to pay for the third wall. It was put in only two months ago, remember?”

“Is that all it was?” She sat looking at him for a long moment. “Well, good-bye, dear.”

— Мы и так уж на многом экономим, с тех пор как уплатили за третью стену. Если помнишь, ее поставили всего два месяца назад.

— Только два месяца? — Она остановила на нем задумчивый взгляд.

— Ну, до свидания, милый.


“Good-bye,” he said. He stopped and turned around. “Does it have a happy ending?”

“I haven't read that far.”

He walked over, read the last page, nodded, folded the script, and handed it back to her. He walked out of the house into the rain.

— До свидания, — ответил он, направляясь к выходу, но вдруг остановился и обернулся. — А какой конец в этой пьесе? Счастливый?

— Я еще не дочитала до конца.

Он подошел, взглянул на последнюю страницу, кивнул головой, сложил сценарий, вернул его жене и вышел на мокрую от дождя улицу.


The rain was thinning away and the girl was walking in the centre of the sidewalk with her head up and the few drops falling on her face. She smiled when she saw Montag.

“Hello!”

He said hello and then said, “What are you up to now?”

Дождь уже почти перестал. Девушка шла посередине тротуара, подняв голову, и редкие капли дождя падали на ее лицо. Увидев Монтэга, она улыбнулась.

— Здравствуйте.

Монтэг ответил на приветствие, затем спросил:

— Что это вы делаете? Еще что-то придумали?


“I'm still crazy. The rain feels good. I love to walk in it.

“I don't think I'd like that,” he said.

“You might if you tried.”

— Ну да, я же сумасшедшая. Как приятно, когда дождь падает тебе на лицо! Я люблю гулять под дождем.

— Мне бы не понравилось — ответил он.

— А может, и понравилось бы, если бы попробовали.


“I never have.”

She licked her lips. “Rain even tastes good.”

“What do you do, go around trying everything once?” he asked.

— Я никогда не пробовал. Она облизнула губы.

— Дождик даже на вкус приятен.

— Всегда вам хочется что-то пробовать. — сказал он. — Хоть раз, да попробовать.


“Sometimes twice.” She looked at something in her hand.

“What've you got there?” he said.

“I guess it's the last of the dandelions this year. I didn't think I'd find one on the lawn this late. Have you ever heard of rubbing it under your chin? Look.” She touched her chin with the flower, laughing.

— А бывает, что и не раз, — ответила она и взглянула на то, что прятала в руке.

— Что там у вас? — спросил он.

— Одуванчик. Последний, наверно. Вот уж не думала. что найду одуванчик так поздно осенью. Теперь нужно его взять и потереть под подбородком. Слышали когда-нибудь об этом? Смотрите! — Смеясь, она провела цветком у себя под подбородком.


“Why?”

“If it rubs off, it means I'm in love. Has it?”

— Зачем?

— Если останется след — значит, я влюблена. Ну как?


He could hardly do anything else but look.

“Well?” she said.

“You're yellow under there.”

Что было делать? Он взглянул на ее подбородок.

— Ну? — спросила она.

— Желтый стал.


“Fine! Let's try YOU now.”

“It won't work for me.”

“Here.” Before he could move she had put the dandelion under his chin. He drew back and she laughed. “Hold still!”

— Чудесно! А теперь проверим на вас.

— У меня ничего не выйдет.

— Посмотрим. — И, не дав ему опомниться, она сунула одуванчик ему под подбородок. Он невольно отшатнулся, а она рассмеялась. — Стойте смирно!


She peered under his chin and frowned.

“Well?” he said.

“What a shame,” she said. “You're not in love with anyone.”

“Yes, I am!”

Оглядев его подбородок, она нахмурилась.

— Ну как? — спросил он.

— Какая жалость! — воскликнула она. — Вы ни в кого не влюблены!

— Нет, влюблен.


“It doesn't show.”

“I am very much in love!” He tried to conjure up a face to fit the words, but there was no face. “I am!”

“Oh please don't look that way.”

— Но этого не видно.

— Я влюблен, очень влюблен. — Он попытался вызвать в памяти чей-нибудь образ, но безуспешно. — Я влюблен, — упрямо повторил он.

— Не смотрите так! Пожалуйста, не надо!


“It's that dandelion,” he said. “You've used it all up on yourself. That's why it won't work for me.”

“Of course, that must be it. Oh, now I've upset you, I can see I have; I'm sorry, really I am.” She touched his elbow.

— Это ваш одуванчик виноват, — сказал он. — Вся пыльца сошла вам на подбородок. А мне ничего не осталось.

— Ну вот, я вас расстроила? Я вижу, что расстроила. Простите, я, право, не хотела... — она легонько тронула его за локоть...


“No, no,” he said, quickly, “I'm all right.”

“I've got to be going, so say you forgive me. I don't want you angry with me.”

“I'm not angry. Upset, yes.”

— Нет-нет, — поспешно ответил он. — Я ничего.

— Мне нужно идти. Скажите, что вы меня прощаете. Я не хочу, чтобы вы на меня сердились.

— Я не сержусь. Так, чуточку огорчился.


“I've got to go to see my psychiatrist now. They make me go. I made up things to say. I don't know what he thinks of me. He says I'm a regular onion! I keep him busy peeling away the layers.”

“I'm inclined to believe you need the psychiatrist,” said Montag.

— Я иду к своему психиатру. Меня заставляют ходить к нему. Ну я и придумываю для него всякую всячину. Не знаю, что он обо мне думает, но он говорит, что я настоящая луковица. Приходится облупливать слой за слоем.

— Я тоже склонен думать, что вам нужен психиатр, — сказал Монтэг.


“You don't mean that.”

He took a breath and let it out and at last said, “No, I don't mean that.”

“The psychiatrist wants to know why I go out and hike around in the forests and watch the birds and collect butterflies. I'll show you my collection some day.”

— Неправда. Вы этого не думаете. Он глубоко вздохнул, потом сказал:

— Верно. Я этого не думаю.

— Психиатр хочет знать, почему я люблю бродить по лесу, смотреть на птиц, ловить бабочек. Я когда нибудь покажу вам свою коллекцию.


“Good.”

“They want to know what I do with all my time. I tell them that sometimes I just sit and think. But I won't tell them what. I've got them running. And sometimes, I tell them, I like to put my head back, like this, and let the rain fall into my mouth. It tastes just like wine. Have you ever tried it?”

— Хорошо. Покажите.

— Они то и дело спрашивают, чем это я все время занята. Я им говорю, что иногда просто сижу и думаю. Но не говорю, о чем. Пусть поломают голову.

А иногда я им говорю, что люблю, откинув назад голову, вот так, ловить на язык капли дождя. Они на вкус, как вино. Вы когда-нибудь пробовали?


“No I—”

“You HAVE forgiven me, haven't you?”

“Yes.” He thought about it. “Yes, I have. God knows why. You're peculiar, you're aggravating, yet you're easy to forgive. You say you're seventeen?”

— Нет, я...

— Вы меня простили? Да?

— Да. — Он на минуту задумался. — Да, простил. Сам не знаю почему. Вы какая-то особенная, на вас обижаешься и вместе с тем вас легко простить. Вы говорите, вам семнадцать лет?


“Well-next month.”

“How odd. How strange. And my wife thirty and yet you seem so much older at times. I can't get over it.”

— Да, будет через месяц.

— Странно. Очень странно. Моей жене — тридцать, но иногда мне кажется, что вы гораздо старше ее. Не понимаю, отчего у меня такое чувство.


“You're peculiar yourself, Mr. Montag. Sometimes I even forget you're a fireman. Now, may I make you angry again?”

“Go ahead.”

— Вы тоже какой-то особенный, мистер Монтэг. Временами я даже забываю, что вы пожарник. Можно опять рассердить вас?

— Ладно, давайте.


“How did it start? How did you get into it? How did you pick your work and how did you happen to think to take the job you have? You're not like the others. I've seen a few; I know. When I talk, you look at me. When I said something about the moon, you looked at the moon, last night. The others would never do that.

— Как это началось? Как вы попали туда? Как выбрали эту работу и почему именно эту? Вы не похожи на других пожарных. Я видала некоторых — я знаю. Когда я говорю, вы смотрите на меня. Когда я вчера заговорила о луне, вы взглянули на небо. Те, другие, никогда бы этого не сделали.

The others would walk off and leave me talking. Or threaten me. No one has time any more for anyone else. You're one of the few who put up with me. That's why I think it's so strange you're a fireman, it just doesn't seem right for you, somehow.”

Те просто ушли бы и не стали меня слушать. А то и пригрозили бы мне. У людей теперь нет времени друг для друга. А вы так хорошо отнеслись ко мне. Это редкость. Поэтому мне странно, что вы пожарник. Как-то не подходит к вам.

He felt his body divide itself into a hotness and a coldness, a softness and a hardness, a trembling and a not trembling, the two halves grinding one upon the other.

Ему показалось, что он раздвоился, раскололся пополам и одна его половина была горячей как огонь, а другая холодной как лед, одна была нежной, другая — жесткой, одна — трепетной, другая — твердой как камень. И каждая половина его раздвоившегося «я» старалась уничтожить другую.

“You'd better run on to your appointment,” he said.

— Вам пора. Не опоздайте к своему психиатру, — сказал он.

And she ran off and left him standing there in the rain. Only after a long time did he move.

And then, very slowly, as he walked, he tilted his head back in the rain, for just a few moments, and opened his mouth...

Она убежала, оставив его на тротуаре под дождем. Он долго стоял неподвижно. Потом, сделав несколько медленных шагов, вдруг запрокинул голову и, подставив лицо дождю, на мгновение открыл рот...

The Mechanical Hound slept but did not sleep, lived but did not live in its gently humming, gently vibrating, softly illuminated kennel back in a dark corner of the firehouse. The dim light of one in the morning, the moonlight from the open sky framed through the great window, touched here and there on the brass and the copper and the steel of the faintly trembling beast.

Механический пес спал и в то же время бодрствовал, жил и в то же время был мертв в своей мягко гудящей, мягко вибрирующей, слабо освещенной конуре в конце темного коридора пожарной станции. Бледный свет ночного неба проникал через большое квадратное окно, и блики играли то тут, то там на медных, бронзовых и стальных частях механического зверя.

Light flickered on bits of ruby glass and on sensitive capillary hairs in the nylon-brushed nostrils of the creature that quivered gently, gently, gently, its eight legs spidered under it on rubber-padded paws.

Свет отражался в кусочках рубинового стекла, слабо переливался и мерцал на тончайших, как капилляры, чувствительных нейлоновых волосках в ноздрях этого странного чудовища, чуть заметно вздрагивающего на своих восьми паучьих, подбитых резиной лапах.

Montag slid down the brass pole. He went out to look at the city and the clouds had cleared away completely, and he lit a cigarette and came back to bend down and look at the Hound. It was like a great bee come home from some field where the honey is full of poison wildness, of insanity and nightmare, its body crammed with that over-rich nectar and now it was sleeping the evil out of itself.

Монтэг соскользнул вниз по бронзовому шесту и вышел поглядеть на спящий город. Тучи рассеялись, небо было чисто. Он закурил и, вернувшись в коридор, нагнулся и заглянул в конуру. Механический пес напоминал гигантскую пчелу, возвратившуюся в улей с поля, где нектар цветов напоен ядом, рождающим безумие и кошмары. Тело пса напиталось этим густым сладким дурманом, и теперь он спал, сном пытаясь побороть злую силу яда.

“Hello,” whispered Montag, fascinated as always with the dead beast, the living beast.

— Здравствуй, — прошептал Монтэг, как всегда зачарованно глядя на мертвого и в то же время живого зверя.

At night when things got dull, which was every night, the men slid down the brass poles, and set the ticking combinations of the olfactory system of the Hound and let loose rats in the firehouse area-way, and sometimes chickens, and sometimes cats that would have to be drowned anyway, and there would be betting to see which the Hound would seize first. The animals were turned loose.

По ночам, когда становилось скучно, — а это бывало каждую ночь, — пожарники спускались вниз по медным шестам и, настроив тикающий механизм обонятельной системы пса на определенный запах, пускали в подвал крыс, цыплят, а иногда кошек, которых все равно предстояло утопить. Держали пари, которую из жертв пес схватит первой.

Three seconds later the game was done, the rat, cat, or chicken caught half across the areaway, gripped in gentling paws while a four-inch hollow steel needle plunged down from the proboscis of the Hound to inject massive jolts of morphine or procaine. The pawn was then tossed in the incinerator. A new game began.

Через несколько секунд игра заканчивалась. Цыпленок, кошка или крыса, не успев пробежать и несколько метров, оказывались в мягких лапах пса, и четырехдюймовая стальная игла, высунувшись, словно жало, из его морды, впрыскивала жертве изрядную дозу морфия, или прокаина. Затем убитого зверька бросали в печь для сжигания мусора, и игра начиналась снова.

Montag stayed upstairs most nights when this went on. There had been a time two years ago when he had bet with the best of them, and lost a week's salary and faced Mildred's insane anger, which showed itself in veins and blotches. But now at night he lay in his bunk, face turned to the wall, listening to whoops of laughter below and the piano-string scurry of rat feet, the violin squeaking of mice, and the great shadowing, motioned silence of the Hound leaping out like a moth in the raw light, finding, holding its victim, inserting the needle and going back to its kennel to die as if a switch had been turned.

Монтэг обычно оставался наверху и не принимал участия в этих забавах. Как-то раз, два года назад. он побился об заклад с одним из опытных игроков и проиграл недельный заработок. Расплатой был бешеный гнев Милдред — он до сих пор помнит ее лицо все в красных пятнах, со вздувшимися на лбу жилами. Теперь по ночам он лежал на койке, отвернувшись к стене, прислушиваясь к долетавшим снизу взрывам хохота, дробному цокоту крысиных когтей по полу — будто кто-то быстро-быстро дергал струну рояля, — к скрипичному писку мышей, к внезапной тишине, когда пес одним бесшумным прыжком выскакивал из будки, как тень, как гигантская ночная бабочка, вдруг вылетевшая на яркий свет. Он хватал свою жертву, вонзал в нее жало и возвращался в конуру, чтобы тут же затихнуть и умереть — как будто выключили рубильник.

Montag touched the muzzle..

The Hound growled.

Montag jumped back.

Монтэг коснулся морды пса.

Пес заворчал.

Монтэг отпрянул.


The Hound half rose in its kennel and looked at him with green-blue neon light flickering in its suddenly activated eyebulbs. It growled again, a strange rasping combination of electrical sizzle, a frying sound, a scraping of metal, a turning of cogs that seemed rusty and ancient with suspicion.

Пес приподнялся в конуре и взглянул на Монтэга внезапно ожившими, полными зелено-синих неоновых искр глазами. Снова он заворчал — странный, режущий ухо звук, смесь электрического жужжания, шипения масла на сковороде и металлического скрежета, словно пришел в движение какой-то ветхий, давно заброшенный механизм, скрипучий от ржавчины и стариковской подозрительности.

“No, no, boy,” said Montag, his heart pounding.

He saw the silver needle extended upon the air an inch, pull back, extend, pull back. The growl simmered in the beast and it looked at him.

Montag backed up. The Hound took a step from its kennel.

— Но-но, старик, — прошептал Монтэг, сердце у него бешено заколотилось. Он увидел, как из морды собаки высунулась на дюйм игла, исчезла, снова высунулась, снова исчезла. Где-то в чреве пса нарастало рычание, сверкающий взгляд был устремлен на Монтэга.

Монтэг попятился. Пес сделал шаг из конуры.


Montag grabbed the brass pole with one hand. The pole, reacting, slid upward, and took him through the ceiling, quietly. He stepped off in the half-lit deck of the upper level.

He was trembling and his face was green-white. Below, the Hound had sunk back down upon its eight incredible insect legs and was humming to itself again, its multi-faceted eyes at peace.

Монтэг схватился рукой за шест. Ответив на прикосновение, шест взвился вверх и бесшумно пронес Монтэга через люк в потолке. Он ступил на полутемную площадку верхнего этажа.

Он весь дрожал, лицо его покрылось землистой бледностью. Внизу пес затих и снова опустился на свои восемь неправдоподобных паучьих лап, продолжая мягко гудеть: его многогранные глаза-кристаллы снова погасли.


Montag stood, letting the fears pass, by the drop-hole. Behind him, four men at a card table under a green-lidded light in the corner glanced briefly but said nothing. Only the man with the Captain's hat and the sign of the Phoenix on his hat, at last, curious, his playing cards in his thin hand, talked across the long room.

Монтэг не сразу отошел от люка, он хотел сперва немного успокоиться. За его спиной, в дальнем углу, у стола, освещенного лампой под зеленым абажуром, четверо мужчин играли в карты. Они бегло взглянули на Монтэга. но никто из них не произнес ни слова. Только человек в шлеме брандмейстера, украшенном изображением феникса, державший карты в сухощавой руке, заинтересовался наконец и спросил из своего угла:

“Montag...?”

“It doesn't like me,” said Montag.

— Что случилось, Монтэг?

— Он меня не любит, — сказал Монтэг.


“What, the Hound?” The Captain studied his cards.

“Come off it. It doesn't like or dislike. It just ‘functions.’ It's like a lesson in ballistics. It has a trajectory we decide for it. It follows through. It targets itself, homes itself, and cuts off. It's only copper wire, storage batteries, and electricity.”

— Кто, пес? — Брандмейстер разглядывал карты в руке. — Бросьте. Он не может любить или не любить. Он просто «функционирует». Это как задача по баллистике. Для него рассчитана траектория, и он следует по ней. Сам находит цель, сам возвращается обратно, сам выключается. Медная проволока, аккумуляторы, электрическая энергия — вот и все, что в нем есть.

Montag swallowed. “Its calculators can be set to any combination, so many amino acids, so much sulphur, so much butterfat and alkaline. Right?”

“We all know that.”

Монтэг судорожно глотнул воздух.

— Его обонятельную систему можно настроить на любую комбинацию — столько-то аминокислот, столько-то фосфора, столько-то жиров и щелочей. Так?

— Ну, это всем известно.


“All of those chemical balances and percentages on all of us here in the house are recorded in the master file downstairs. It would be easy for someone to set up a partial combination on the Hound's ‘memory,’ a touch of amino acids, perhaps. That would account for what the animal did just now. Reacted toward me.”

“Hell,” said the Captain.

— Химический состав крови каждого из нас и процентное соотношение зарегистрированы в общей картотеке там, внизу. Что стоит кому-нибудь взять и настроить «память» механического пса на тот или другой состав — не полностью, а частично, ну хотя бы на аминокислоты? Этого достаточно, чтобы он сделал то, что сделал сейчас, — он реагировал на меня.

— Чепуха! — сказал брандмейстер.


“Irritated, but not completely angry. Just enough ‘memory’ set up in it by someone so it growled when I touched it.”

“Who would do a thing like that?.” asked the Captain. “You haven't any enemies here, Guy.”

“None that I know of.”

— Он раздражен, но не разъярен окончательно. Кто-то настроил его «память» ровно настолько, чтобы он рычал, когда я прикасаюсь к нему.

— Да кому пришло бы в голову это делать? — сказал брандмейстер. — У вас нет здесь врагов, Гай?

— Насколько мне известно, нет.


“We'll have the Hound checked by our technicians tomorrow.

“This isn't the first time it's threatened me,” said Montag. “Last month it happened twice.”

— Завтра механики проверят пса.

— Это уже не первый раз он рычит на меня, — продолжал Монтэг. — В прошлом месяце было дважды.


“We'll fix it up. Don't worry”

But Montag did not move and only stood thinking of the ventilator grille in the hall at home and what lay hidden behind the grille. If someone here in the firehouse knew about the ventilator then mightn't they “tell” the Hound...?

— Завтра все проверим. Бросьте об этом думать. Но Монтэг продолжал стоять у люка. Он вдруг вспомнил о вентиляционной решетке в передней своего дома и о том, что было спрятано за ней. А что, если кто-нибудь узнал об этом и «рассказал» псу?..

The Captain came over to the drop-hole and gave Montag a questioning glance.

“I was just figuring,” said Montag, “what does the Hound think about down there nights? Is it coming alive on us, really? It makes me cold.”

“It doesn't think anything we don't want it to think.”

Брандмейстер подошел к Монтэгу и вопросительно взглянул на него.

— Я пытаюсь представить себе, — сказал Монтэг, — о чем думает пес по ночам в своей конуре? Что он, правда, оживает, когда бросается на человека? Это даже как-то страшно.

— Он ничего не думает, кроме того, что мы в него вложили.


“That's sad,” said Montag, quietly, “because all we put into it is hunting and finding and killing. What a shame if that's all it can ever know.”

Beatty snorted, gently. “Hell! It's a fine bit of craftsmanship, a good rifle that can fetch its own target and guarantees the bull's-eye every time.”

— Очень жаль, — тихо сказал Монтэг. — Потому что мы вкладываем в него только одно — преследовать, хватать, убивать. Какой позор, что мы ничему другому не можем его научить!

Брандмейстер Битти презрительно фыркнул.

— Экой вздор! Наш пес — это прекрасный образчик того что может создать человеческий гений. Усовершенствованное ружье, которое само находит цель и бьет без промаха.


“That's why,” said Montag. “I wouldn't want to be its next victim.

“Why? You got a guilty conscience about something?”

— Вот именно. И мне, понимаете ли, не хочется стать его очередной жертвой, — сказал Монтэг.

— Да почему вас это так беспокоит? У вас совесть не чиста, Монтэг?


Montag glanced up swiftly.

Beatty stood there looking at him steadily with his eyes, while his mouth opened and began to laugh, very softly.

Монтэг быстро вскинул глаза на брандмейстера Битти. Тот стоял, не сводя с него пристального взгляда, вдруг губы брандмейстера дрогнули, раздвинулись в широкой улыбке, и он залился тихим, почти беззвучным смехом.

One two three four five six seven days. And as many times he came out of the house and Clarisse was there somewhere in the world. Once he saw her shaking a walnut tree, once he saw her sitting on the lawn knitting a blue sweater, three or four times he found a bouquet of late flowers on his porch, or a handful of chestnuts in a little sack, or some autumn leaves neatly pinned to a sheet of white paper and thumb-tacked to his door.

Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь дней. И каждый день, выходя из дому, он знал, что Кларисса где-то здесь, рядом. Один раз он видел, как она трясла ореховое дерево, в другой раз он видел ее сидящей на лужайке — она вязала синий свитер, три или четыре раза он находил на крыльце своего дома букетик осенних цветов, горсть каштанов в маленьком кулечке, пучок осенних листьев, аккуратно приколотый к листу белой бумаги и прикрепленный кнопкой к входной двери.

Every day Clarisse walked him to the corner. One day it was raining, the next it was clear, the day after that the wind blew strong, and the day after that it was mild and calm, and the day after that calm day was a day like a furnace of summer and Clarisse with her face all sunburnt by late afternoon.

И каждый вечер Кларисса провожала его до угла. Один день был дождливый, другой ясный, потом очень ветреный, а потом опять тихий и теплый, а после был день жаркий и душный, как будто вернулось лето, и лицо Клариссы покрылось легким загаром.

“Why is it,” he said, one time, at the subway entrance, “I feel I've known you so many years?”

“Because I like you,” she said, “and I don't want anything from you. And because we know each other.”

“You make me feel very old and very much like a father.”

— Почему мне кажется, — сказал он, когда они дошли до входа в метро, — будто я уже очень давно вас знаю?

— Потому что вы мне нравитесь, — ответила она, — и мне ничего от вас не надо. А еще потому, что мы понимаем друг друга.

— С вами я чувствую себя старым-престарым, как будто гожусь вам в отцы.


“Now you explain,” she said, “why you haven't any daughters like me, if you love children so much?”

“I don't know.”

“You're joking!”

— Да? А скажите, почему у вас у самого нет дочки, такой вот, как я, раз вы так любите детей?

— Не знаю.

— Вы шутите!


“I mean-” He stopped and shook his head. “Well, my wife, she... she just never wanted any children at all.”

The girl stopped smiling. “I'm sorry. I really, thought you were having fun at my expense. I'm a fool.”

— Я хотел сказать... — он запнулся и покачал головой. — Видите ли, моя жена... Ну, одним словом, она не хотела иметь детей.

Улыбка сошла с лица девушки.

— Простите. Я ведь, правда, подумала, что вы смеетесь надо мной. Я просто дурочка.


“No, no,” he said. “It was a good question. It's been a long time since anyone cared enough to ask. A good question.”

“Let's talk about something else. Have you ever smelled old leaves? Don't they smell like cinnamon? Here. Smell.”

“Why, yes, it is like cinnamon in a way.”

— Нет-нет! — воскликнул он. — Очень хорошо, что вы спросили. Меня так давно никто об этом не спрашивал. Никому до тебя нет дела... Очень хорошо, что вы спросили.

— Ну, давайте поговорим о чем-нибудь другом. Знаете, чем пахнут палые листья? Корицей! Вот понюхайте.

— А ведь верно... Очень напоминает корицу.


She looked at him with her clear dark eyes. “You always seem shocked.”

“It's just I haven't had time—”

Она подняла на него свои лучистые темные глаза.

— Как вы всегда удивляетесь!

— Это потому, что раньше я никогда не замечал... Не хватало времени...


“Did you look at the stretched-out billboards like I told you?”

“I think so. Yes.” He had to laugh.

— А вы посмотрели на рекламные щиты? Помните, я вам говорила?

— Посмотрел. — И невольно рассмеялся.


“Your laugh sounds much nicer than it did”

“Does it?”

“Much more relaxed.”

He felt at ease and comfortable. “Why aren't you in school? I see you every day wandering around.”

— Вы теперь уже гораздо лучше смеетесь.

— Да?

— Да. Более непринужденно.

У него вдруг стало легко и спокойно на сердце.

— Почему вы не в школе? Целыми днями бродите одна, вместо того чтобы учиться?


“Oh, they don't miss me,” she said. “I'm anti-social, they say. I don't mix. It's so strange. I'm very social indeed. It all depends on what you mean by social, doesn't it? Social to me means talking about things like this.” She rattled some chestnuts that had fallen off the tree in the front yard. “Or talking about how strange the world is. Being with people is nice. But I don't think it's social to get a bunch of people together and then not let them talk, do you?

— Ну, в школе по мне не скучают, — ответила девушка. — Видите ли. они говорят, что я необщительна. Будто бы я плохо схожусь с людьми. Странно. Потому что на самом деле я очень общительна. Все зависит от того, что понимать под общением. По-моему, общаться с людьми — значит болтать вот как мы с вами. — Она подбросила на ладони несколько каштанов, которые нашла под деревом в саду. — Или разговаривать о том, как удивительно устроен мир. Я люблю бывать с людьми. Но собрать всех в кучу и не давать никому слова сказать — какое же это общение?

An hour of TV class, an hour of basketball or baseball or running, another hour of transcription history or painting pictures, and more sports, but do you know, we never ask questions, or at least most don't; they just run the answers at you, bing, bing, bing, and us sitting there for four more hours of film-teacher. That's not social to me at all.

Урок по телевизору, урок баскетбола, бейсбола или бега, потом урок истории — что-то переписываем, или урок рисования — что-то перерисовываем, потом опять спорт. Знаете, мы в школе никогда не задаем вопросов. По крайней мере большинство. Сидим и молчим, а нас бомбардируют ответами — трах, трах, трах, — а потом еще сидим часа четыре и смотрим учебный фильм. Где же тут общение?

It's a lot of funnels and a lot of water poured down the spout and out the bottom, and them telling us it's wine when it's not. They run us so ragged by the end of the day we can't do anything but go to bed or head for a Fun Park to bully people around, break windowpanes in the Window Smasher place or wreck cars in the Car Wrecker place with the big steel ball.

Сотня воронок, и в них по желобам льют воду только для того, чтобы она вылилась с другого конца. Да еще уверяют, будто это вино. К концу дня мы так устаем, что только и можем либо завалиться спать, либо пойти в парк развлечений — задевать гуляющих или бить стекла в специальном павильоне для битья стекол, или большим стальным мячом сшибать автомашины в тире для крушений.

Or go out in the cars and race on the streets, trying to see how close you can get to lamp-posts, playing ‘chicken’ and ‘knock hub-caps.’ I guess I'm everything they say I am, all right. I haven't any friends. That's supposed to prove I'm abnormal. But everyone I know is either shouting or dancing around like wild or beating up one another. Do you notice how people hurt each other nowadays?”

Или сесть в автомобиль и мчаться по улицам — есть, знаете, такая игра: кто ближе всех проскочит мимо фонарного столба или мимо другой машины. Да, они, должно быть, правы, я, наверно, такая и есть, как они говорят. У меня нет друзей. И это будто бы доказывает, что я ненормальная. Но все мои сверстники либо кричат и прыгают как сумасшедшие, либо колотят друг друга. Вы заметили, как теперь люди беспощадны друг к другу?

“You sound so very old.”

“Sometimes I'm ancient. I'm afraid of children my own age. They kill each other. Did it always used to be that way? My uncle says no. Six of my friends have been shot in the last year alone. Ten of them died in car wrecks. I'm afraid of them and they don't like me because I'm afraid. My uncle says his grandfather remembered when children didn't kill each other.

— Вы рассуждаете, как старушка.

— Иногда я и чувствую себя древней старухой. Я боюсь своих сверстников. Они убивают друг друга. Неужели всегда так было? Дядя говорит, что нет. Только в этом году шесть моих сверстников были застрелены. Десять погибли в автомобильных катастрофах. Я их боюсь, и они не любят меня за это. Дядя говорит, что его дед помнил еще то время, когда дети не убивали друг друга.


But that was a long time ago when they had things different. They believed in responsibility, my uncle says. Do you know, I'm responsible. I was spanked when I needed it, years ago. And I do all the shopping and house-cleaning by hand.

Но это было очень давно, тогда все было иначе. Дядя говорит, тогда люди считали, что у каждого должно быть чувство ответственности. Кстати, у меня оно есть. Это потому, что давно, когда я еще была маленькой, мне вовремя задали хорошую трепку. Я сама делаю все покупки по хозяйству, сама убираю дом.

“But most of all,” she said, “I like to watch people. Sometimes I ride the subway all day and look at them and listen to them. I just want to figure out who they are and what they want and where they're going. Sometimes I even go to the Fun Parks and ride in the jet cars when they race on the edge of town at midnight and the police don't care as long as they're insured. As long as everyone has ten thousand insurance everyone's happy. Sometimes I sneak around and listen in subways. Or I listen at soda fountains, and do you know what?”

— Но больше всего, — сказала она, — я все-таки люблю наблюдать за людьми. Иногда я целый день езжу в метро, смотрю на людей, прислушиваюсь к их разговорам. Мне хочется знать, кто они, чего хотят, куда едут. Иногда я даже бываю в парках развлечений или катаюсь в ракетных автомобилях, когда они в полночь мчатся по окраинам города. Полиция не обращает внимания, лишь бы они были застрахованы. Есть у тебя в кармане страховая квитанция на десять тысяч долларов, ну, значит, все в порядке и все счастливы и довольны. Иногда я подслушиваю разговоры в метро. Или у фонтанчиков с содовой водой. И знаете что?

“What?”

“People don't talk about anything.”

“Oh, they must!”

— Что?

— Люди ни о чем не говорят.

— Ну как это может быть!


“No, not anything. They name a lot of cars or clothes or swimming-pools mostly and say how swell! But they all say the same things and nobody says anything different from anyone else. And most of the time in the cafes they have the jokeboxes on and the same jokes most of the time, or the musical wall lit and all the coloured patterns running up and down, but it's only colour and all abstract.

— Да-да. Ни о чем. Сыплют названиями — марки автомобилей, моды, плавательные бассейны и ко всему прибавляют: «Как шикарно!» Все они твердят одно и то же. Как трещотки. А ведь в кафе включают ящики анекдотов и слушают все те же старые остроты или включают музыкальную стену и смотрят, как по ней бегут цветные узоры, но ведь все это совершенно беспредметно, так — переливы красок.

And at the museums, have you ever been? All abstract. That's all there is now. My uncle says it was different once. A long time back sometimes pictures said things or even showed people.”

“Your uncle said, your uncle said. Your uncle must be a remarkable man.”

А картинные галереи? Вы когда-нибудь заглядывали в картинные галереи? Там тоже все беспредметно. Теперь другого не бывает. А когда-то, так говорит дядя, все было иначе. Когда-то картины рассказывали о чем-то, даже показывали людей.

— Дядя говорит то, дядя говорит это. Ваш дядя, должно быть, замечательный человек.


“He is. He certainly is. Well, I've got to be going. Goodbye, Mr. Montag.”

“Good-bye.”

“Good-bye...”

One two three four five six seven days: the firehouse.

— Конечно, замечательней. Ну, мне пора. До свидания, мистер Монтэг.

— До свидания.

— До свидания...

Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь дней. Пожарная станция.


“Montag, you shin that pole like a bird up a tree.”

Third day.

“Montag, I see you came in the back door this time. The Hound bother you?”

— Монтэг, вы прямо, как птичка, взлетаете по этому шесту.

Третий день.

— Монтэг, я вижу, вы сегодня пришли с черного хода. Опять вас пес беспокоит?


“No, no.”

Fourth day.

“Montag, a funny thing. Heard tell this morning. Fireman in Seattle, purposely set a Mechanical Hound to his own chemical complex and let it loose. What kind of suicide would you call that?”

Five six seven days.

— Нет-нет. Четвертый день.

— Монтэг, послушайте, какой случай! Мне только сегодня рассказали. В Сиэттле один пожарник умышленно настроил пса на свой химический комплекс и выпустил его из конуры. Ничего себе — способ самоубийства!

Пятый, шестой, седьмой день.


And then, Clarisse was gone. He didn't know what there was about the afternoon, but it was not seeing her somewhere in the world. The lawn was empty, the trees empty, the street empty, and while at first he did not even know he missed her or was even looking for her, the fact was that by the time he reached the subway, there were vague stirrings of un-ease in him. Something was the matter, his routine had been disturbed. A simple routine, true, established in a short few days, and yet...?

А затем Кларисса исчезла. Сперва он даже не понял, чем отличается этот день от другого, а суть была в том, что нигде не видно было Клариссы. Лужайка была пуста, деревья пусты, улицы пусты. И, прежде чем он сообразил, чего ему не хватает, прежде чем он начал искать пропавшую, ему уже стало не по себе, подходя к метро, он был уже во власти смутной тревоги. Что-то случилось, нарушился какой-то порядок, к которому он привык. Правда, порядок этот был так прост и несложен и установился всего несколько дней тому назад, а все-таки...

He almost turned back to make the walk again, to give her time to appear. He was certain if he tried the same route, everything would work out fine. But it was late, and the arrival of his train put a stop to his plan.

Он чуть не повернул обратно. Может быть, пройти еще раз весь путь от дома до метро? Он был уверен, что если пройдет еще раз, Кларисса нагонит его и все станет по-прежнему. Но было уже поздно, и подошедший поезд положил конец его колебаниям.

The flutter of cards, motion of hands, of eyelids, the drone of the time-voice in the firehouse ceiling “...one thirty-five. Thursday morning, November 4th,... one thirty-six... one thirty-seven a. m...” The tick of the playing-cards on the greasy table-top, all the sounds came to Montag, behind his closed eyes, behind the barrier he had momentarily erected. He could feel the firehouse full of glitter and shine and silence, of brass colours, the colours of coins, of gold, of silver: The unseen men across the table were sighing on their cards, waiting.

“...one forty-five...” The voice-clock mourned out the cold hour of a cold morning of a still colder year.

Шелест карт, движение рук, вздрагивание век, голос говорящих часов, монотонно возвещающих с потолка дежурного помещения пожарной станции: «...час тридцать пять минут утра, четверг, ноября четвертого... час тридцать шесть минут... час тридцать семь минут...» Шлепанье карт о засаленный стол. Звуки долетали до Монтэга, несмотря на плотно закрытые веки — хрупкий барьер, которым он пытался на миг защититься. Но и с закрытыми глазами он ясно ощущал все, что было вокруг: начищенную медь и бронзу, сверкание ламп, тишину пожарной станции. И блеск золотых и серебряных монет на столе. Сидящие через стол от него люди, которых он сейчас не видел, глядели в свои карты, вздыхали, ждали. “

...Час сорок пять минут...» Говорящие часы, казалось, оплакивали уходящие минуты неприветливого утра и еще более неприветливого года.


“What's wrong, Montag?”

Montag opened his eyes.

A radio hummed somewhere. “...war may be declared any hour. This country stands ready to defend its—”

— Что с вами, Монтэг?

Монтэг открыл глаза. Где-то хрипело радио:

— В любую минуту может быть объявлена война. Страна готова защищать свои...


The firehouse trembled as a great flight of jet planes whistled a single note across the black morning sky.

Montag blinked. Beatty was looking at him as if he were a museum statue. At any moment, Beatty might rise and walk about him, touching, exploring his guilt and self-consciousness. Guilt? What guilt was that?

“Your play, Montag.”

Здание станции задрожало: эскадрилья ракетных бомбардировщиков со свистом прорезала черное предрассветное небо.

Монтэг растерянно заморгал. Битти разглядывал его, как музейный экспонат. Вот он сейчас встанет, подойдет, прикоснется к Монтэгу, вскроет его вину, причину его мучений. Вину? Но в чем же его вина?

— Ваш ход, Монтэг.


Montag looked at these men whose faces were sunburnt by a thousand real and ten thousand imaginary fires, whose work flushed their cheeks and fevered their eyes. These men who looked steadily into their platinum igniter flames as they lit their eternally burning black pipes. They and their charcoal hair and soot-coloured brows and bluish-ash-smeared cheeks where they had shaven close; but their heritage showed. Montag started up, his mouth opened.

Монтэг взглянул на сидящих перед ним людей. Их лица были опалены огнем тысячи настоящих и десятка тысяч воображаемых пожаров, их профессия окрасила неестественным румянцем их щеки, воспалила глаза. Они спокойно, не щурясь и не моргая, глядели на огонь платиновых зажигалок, раскуривая свои неизменные черные трубки. Угольно-черные волосы и черные, как сажа, брови, синеватые щеки, гладко выбритые и вместе с тем как будто испачканные золой — клеймо наследственного ремесла! Монтэг вздрогнул и замер, приоткрыв рот, — странная мысль пришла ему в голову.

Had he ever seen a fireman that didn't have black hair, black brows, a fiery face, and a blue-steel shaved but unshaved look? These men were all mirror-images of himself! Were all firemen picked then for their looks as well as their proclivities? The colour of cinders and ash about them, and the continual smell of burning from their pipes. Captain Beatty there, rising in thunderheads of tobacco smoke. Beatty opening a fresh tobacco packet, crumpling the cellophane into a sound of fire.

Да видел ли он когда-нибудь пожарного, у которого не было бы черных волос, черных бровей, воспаленно-красного лица и этой стальной синевы гладко выбритых и вместе с тем как будто давно не бритых щек? Эти люди были как две капли воды похожи на него самого! Неужели в пожарные команды людей подбирали не только по склонности, но и по внешнему виду? В их лицах не было иных цветов и оттенков, кроме цвета золы и копоти, их постоянно сопровождал запах гари, исходивший от их вечно дымящихся трубок. Вот, окутанный облаком табачного дыма, встает брандмейстер Битти. Берет новую пачку табака, открывает ее — целлофановая обертка рвется с треском, напоминающим треск пламени.

Montag looked at the cards in his own hands. “I-I've been thinking. About the fire last week. About the man whose library we fixed. What happened to him?”

“They took him screaming off to the asylum”

“He. wasn't insane.”

Beatty arranged his cards quietly.

Монтэг опустил глаза на карты, зажатые в руке.

— Я... я задумался. Вспомнил пожар на прошлой неделе и того человека, чьи книги мы тогда сожгли. Что с ним сделали?

— Отправили в сумасшедший дом. Орал как оглашенный.

— Но он же не сумасшедший! Битти молча перетасовывал карты.


“Any man's insane who thinks he can fool the Government and us.”

“I've tried to imagine,” said Montag, “just how it would feel. I mean to have firemen burn our houses and our books.”

— Если человек думает, что можно обмануть правительство и нас, он сумасшедший.

— Я пытался представить себе, — сказал Монтэг, — что должны чувствовать люди в таком положении. Например, если бы пожарные стали жечь наши дома и наши книги.


“We haven't any books.”

“But if we did have some.”

“You got some?”

Beatty blinked slowly.

— У нас нет книг.

— Но если б были!

— Может, у вас есть?

Битти медленно поднял и опустил веки.


“No.” Montag gazed beyond them to the wall with the typed lists of a million forbidden books. Their names leapt in fire, burning down the years under his axe and his hose which sprayed not water but kerosene. “No.” But in his mind, a cool wind started up and blew out of the ventilator grille at home, softly, softly, chilling his face. And, again, he saw himself in a green park talking to an old man, a very old man, and the wind from the park was cold, too.

— У меня нет, — сказал Монтэг и взглянул мимо сидящих у стола людей на стену, где висели отпечатанные на машинке списки запрещенных книг. Названия этих книг вспыхивали в огнях пожаров, когда годы и века рушились под ударами его топора и, политые струей керосина из шланга в его руках, превращались в пепел. — Нет, — повторил он и тотчас почувствовал на щеке прохладное дуновение. Снова он стоял в передней своего дома, и струя воздуха из знакомой вентиляционной решетки холодила ему лицо. И снова он сидел в парке и разговаривал со старым, очень старым человеком. В парке тоже дул прохладный ветер...

Montag hesitated, “Was-was it always like this? The firehouse, our work? I mean, well, once upon a time...”

“Once upon a time!” Beatty said. “What kind of talk is THAT?”

С минуту Монтэг не решался, потом спросил:

— Всегда ли... всегда ли было так? Пожарные станции и наша работа? Когда-то, давным-давно...

— Когда-то, давным-давно!.. — воскликнул Битти. — Это еще что за слова?


Fool, thought Montag to himself, you'll give it away. At the last fire, a book of fairy tales, he'd glanced at a single line. “I mean,” he said, “in the old days, before homes were completely fireproofed” Suddenly it seemed a much younger voice was speaking for him. He opened his mouth and it was Clarisse McClellan saying, “Didn't firemen prevent fires rather than stoke them up and get them going?”

«Глупец, что я говорю, — подумал Монтэг. — Я выдаю себя». На последнем пожаре в руки ему попалась книжка детских сказок, он прочел первую строчку...

— Я хотел сказать, в прежнее время, — промолвил он. — Когда дома еще не были несгораемыми... — и вдруг ему почудилось, что эти слова произносит не он, он слышал чей-то другой, более молодой голос. Он только открывал рот, но говорила за него Кларисса Маклеллан. — Разве тогда пожарные не тушили пожары, вместо того чтобы разжигать их?


“That's rich!” Stoneman and Black drew forth their rulebooks, which also contained brief histories of the Firemen of America, and laid them out where Montag, though long familiar with them, might read:

“Established, 1790, to burn English-influenced books in the Colonies. First Fireman: Benjamin Franklin.”

— Вот это здорово! — Стоунмен и Блэк оба разом, как по команде, выхватили из карманов книжки уставов и положили их перед Монтэгом. Кроме правил, в них давалась краткая история пожарных команд Америки, и теперь книжки были раскрыты именно на этой хорошо знакомой Монтэгу странице: «Основаны в 1790 году для сожжения проанглийской литературы в колониях. Первый пожарный — Бенджамин Франклин.

RULE 1. Answer the alarm swiftly.

2. Start the fire swiftly.

3. Burn everything.

4. Report back to firehouse immediately.

5. Stand alert for other alarms.

Правило 1. По сигналу тревоги выезжай немедленно.

2. Быстро разжигай огонь.

3. Сжигай все дотла.

4. Выполнив задание, тотчас возвращайся на пожарную станцию.

5. Будь готов к новым сигналам тревоги».


Everyone watched Montag. He did not move.

The alarm sounded.

Все смотрели на Монтэга. Он не шелохнулся.

Вдруг завыл сигнал тревоги.


The bell in the ceiling kicked itself two hundred times. Suddenly there were four empty chairs. The cards fell in a flurry of snow. The brass pole shivered. The men were gone.

Montag sat in his chair. Below, the orange dragon coughed into life.

Montag slid down the pole like a man in a dream.

Колокол под потолком дежурного помещения заколотил, отбивая свои двести ударов. Четыре стула мгновенно опустели. Карты, как снег, посыпались на пол. Медный шест задрожал. Люди исчезли.

Монтэг продолжал сидеть. Внизу зафыркал, оживая, оранжевый дракон. Монтэг встал со стула и, словно во сне, спустился вниз по шесту.


The Mechanical Hound leapt up in its kennel, its eyes all green flame.

“Montag, you forgot your helmet!”

Механический пес встрепенулся в своей конуре, глаза его вспыхнули зелеными огнями.

— Монтэг, вы забыли свой шлем!


He seized it off the wall behind him, ran, leapt, and they were off, the night wind hammering about their siren scream and their mighty metal thunder!

It was a flaking three-storey house in the ancient part of the city, a century old if it was a day, but like all houses it had been given a thin fireproof plastic sheath many years ago, and this preservative shell seemed to be the only thing holding it in the sky.

“Here we are!”

Монтэг сорвал со стены шлем, побежал, прыгнул на подножку, и машина помчалась. Ночной ветер разносил во все стороны рев сирены и могучий грохот металла.

Это был облупившийся трехэтажный дом в одном из старых кварталов. Он простоял здесь, наверно, не меньше столетия. В свое время, как и все дома в городе, он был покрыт тонким слоем огнеупорного состава, и казалось, только эта хрупкая предохранительная скорлупа спасла его от окончательного разрушения.

— Приехали!..


The engine slammed to a stop. Beatty, Stoneman, and Black ran up the sidewalk, suddenly odious and fat in the plump fireproof slickers. Montag followed.

They crashed the front door and grabbed at a woman, though she was not running, she was not trying to escape. She was only standing, weaving from side to side, her eyes fixed upon a nothingness in the wall as if they had struck her a terrible blow upon the head. Her tongue was moving in her mouth, and her eyes seemed to be trying to remember something, and then they remembered and her tongue moved again:

Мотор еще раз фыркнул и умолк. Битти, Стоунмен и Блэк уже бежали к дому, уродливые и неуклюжие в своих толстых огнеупорных комбинезонах. Монтэг побежал за ними.

Они ворвались в дом. Схватили женщину, хотя она и не пыталась бежать или прятаться. Она стояла, покачиваясь, глядя на пустую стену перед собой, словно оглушенная ударом по голове. Губы ее беззвучно шевелились, в глазах было такое выражение, как будто она старалась что-то вспомнить и не могла. Наконец вспомнила, и губы ее, дрогнув, произнесли:


“ ‘Play the man, Master Ridley; we shall this day light such a candle, by God's grace, in England, as I trust shall never be put out.’”

“Enough of that!” said Beatty. “Where are they?”

He slapped her face with amazing objectivity and repeated the question. The old woman's eyes came to a focus upon Beatty. “You know where they are or you wouldn't be here,” she said.

— «Будьте мужественны, Ридли. Божьей милостью мы зажжем сегодня в Англии такую свечу, которую, я верю, им не погасить никогда».

— Довольно! — сказал Битти. — Где они? С величайшим равнодушием он ударил женщину по лицу и повторил свой вопрос. Старая женщина перевела взгляд на Битти.

— Вы знаете, где они, иначе вы не были бы здесь, — промолвила она.


Stoneman held out the telephone alarm card with the complaint signed in telephone duplicate on the back

“Have reason to suspect attic; 11 No. Elm, City.—E. B.”

Стоунмен протянул записанную на карточке телефонограмму: «Есть основания подозревать чердак дома No 11 по Элм-Стрит». Внизу вместо подписи стояли инициалы «Э. Б.».

“That would be Mrs. Blake, my neighbour;” said the woman, reading the initials.

“All right, men, let's get ‘em!”

— Это, должно быть, миссис Блейк, моя соседка, — сказала женщина, взглянув на инициалы.

— Ну хорошо, ребята. За работу!


Next thing they were up in musty blackness, swinging silver hatchets at doors that were, after all, unlocked, tumbling through like boys all rollick and shout. “Hey!”

И в следующее мгновение пожарные уже бежали по лестнице, размахивая сверкающими топориками в застоявшейся темноте пустых комнат, взламывали незапертые двери, натыкаясь друг на друга, шумя и крича, как ватага разбушевавшихся мальчишек:

— Эй! Эй!


A fountain of books sprang down upon Montag as he climbed shuddering up the sheer stair-well. How inconvenient! Always before it had been like snuffing a candle. The police went first and adhesive-taped the victim's mouth and bandaged him off into their glittering beetle cars, so when you arrived you found an empty house.

Лавина книг обрушилась на Монтэга, когда он с тяжелым сердцем, содрогаясь всем своим существом, поднимался вверх по крутой лестнице. Как нехорошо получилось! Раньше всегда проходило гладко... Все равно как снять нагар со свечи. Первыми являлись полицейские, заклеивали жертве рот липким пластырем и, связав ее, увозили куда-то в своих блестящих жуках-автомобилях. Когда приезжали пожарные, дом был уже пуст.

You weren't hurting anyone, you were hurting only things! And since things really couldn't be hurt, since things felt nothing, and things don't scream or whimper, as this woman might begin to scream and cry out, there was nothing to tease your conscience later. You were simply cleaning up. Janitorial work, essentially. Everything to its proper place. Quick with the kerosene! Who's got a match!

Никому не причиняли боли, только разрушали вещи. А вещи не чувствуют боли, они не кричат и не плачут, как может закричать и заплакать эта женщина, так что совесть тебя потом не мучила. Обыкновенная уборка, работа дворника. Живо, все по порядку! Керосин сюда! У кого спички?

But now, tonight, someone had slipped. This woman was spoiling the ritual. The men were making too much noise, laughing, joking to cover her terrible accusing silence below. She made the empty rooms roar with accusation and shake down a fine dust of guilt that was sucked in their nostrils as they plunged about. It was neither cricket nor correct. Montag felt an immense irritation. She shouldn't be here, on top of everything!

Но сегодня кто-то допустил ошибку. Эта женщина тем, что была здесь, нарушила весь ритуал. И поэтому все старались как можно больше шуметь, громко разговаривать, шутить, смеяться, чтобы заглушить страшный немой укор ее молчания. Казалось, она заставила пустые стены вопить от возмущения, сбрасывать на мечущихся по комнатам людей тонкую пыль вины, которая лезла им в ноздри, въедалась в душу... Непорядок! Неправильно! Монтэг вдруг обозлился. Только этого ему не хватало, ко всему остальному! Эта женщина! Она не должна была быть здесь!

Books bombarded his shoulders, his arms, his upturned face A book alighted, almost obediently, like a white pigeon, in his hands, wings fluttering. In the dim, wavering light, a page hung. open and it was like a snowy feather, the words delicately painted thereon. In all the rush and fervour, Montag had only an instant to read a line, but it blazed in his mind for the next minute as if stamped there with fiery steel. “Time has fallen asleep in the afternoon sunshine.” He dropped the book. Immediately, another fell into his arms.

“Montag, up here!”

Книги сыпались на плечи и руки Монтэга, на его обращенное кверху лицо. Вот книга, как белый голубь, трепеща крыльями, послушно опустилась прямо ему в руки. В слабом неверном свете открытая страница мелькнула, словно белоснежное перо с начертанным на нем узором слов. В спешке и горячке работы Монтэг лишь на мгновение задержал на ней взор, но строчки, которые он прочел, огнем обожгли его мозг и запечатлелись в нем, словно выжженные раскаленным железом: «И время, казалось, дремало в истоме под полуденным солнцем». Он уронил книгу на пол. И сейчас же другая упала ему в руки.

— Эй, там, внизу! Монтэг! Сюда!


Montag's hand closed like a mouth, crushed the book with wild devotion, with an insanity of mindlessness to his chest. The men above were hurling shovelfuls of magazines into the dusty air. They fell like slaughtered birds and the woman stood below, like a small girl, among the bodies.

Рука Монтэга сама собой стиснула книгу. Самозабвенно, бездумно, безрассудно он прижал ее к груди. Над его головой на чердаке, подымая облака пыли, пожарники ворошили горы журналов, сбрасывая их вниз. Журналы падали, словно подбитые птицы, а женщина стояла среди этих мертвых тел смирно, как маленькая девочка.

Montag had done nothing. His hand had done it all, his hand, with a brain of its own, with a conscience and a curiosity in each trembling finger, had turned thief.. Now, it plunged the book back under his arm, pressed it tight to sweating armpit, rushed out empty, with a magician's flourish! Look here! Innocent! Look!

He gazed, shaken, at that white hand. He held it way out, as if he were far-sighted. He held it close, as if he were blind.

Нет, он, Монтэг, ничего не сделал. Все сделала его рука. У его руки был свой мозг, своя совесть, любопытство в каждом дрожащем пальце, и эта рука вдруг стала вором. Вот она сунула книгу под мышку, крепко прижала ее к потному телу и вынырнула уже пустая... Ловкость, как у фокусника! Смотрите, ничего нет! Пожалуйста! Ничего!

Потрясенный, он разглядывал эту белую руку, то отводя ее подальше, как человек, страдающий дальнозоркостью, то поднося к самому лицу, как слепой.


“Montag!”

He jerked about.

“Don't stand there, idiot!”

— Монтэг!

Вздрогнув, он обернулся.

— Что вы там встали, идиот! Отойдите!


The books lay like great mounds of fishes left to dry. The men danced and slipped and fell over them. Titles glittered their golden eyes, falling, gone.

“Kerosene! They pumped the cold fluid from the numbered 451 tanks strapped to their shoulders. They coated each book, they pumped rooms full of it.

They hurried downstairs, Montag staggered after them in the kerosene fumes.

Книги лежали, как груды свежей рыбы, сваленной на берег для просолки. Пожарные прыгали через них, поскользнувшись падали. Вспыхивали золотые глаза тисненых заглавий, падали, гасли...

— Керосин!

Включили насосы, и холодные струи керосина вырвались из баков с цифрой 451 — у каждого пожарного за спиной был прикреплен такой бак. Они облили керосином каждую книгу, залили все комнаты. Затем торопливо спустились по лестнице. Задыхаясь от керосиновых испарений, Монтэг, спотыкаясь, шел сзади.


“Come on, woman!”

The woman knelt among the books, touching the drenched leather and cardboard, reading the gilt titles with her fingers while her eyes accused Montag.

“You can't ever have my books,” she said.

— Выходите! — крикнули они женщине. — Скорее! Она стояла на коленях среди разбросанных книг, нежно касалась пальцами облитых керосином переплетов, ощупывала тиснение заглавий, и глаза ее с гневным укором глядели на Монтэга.

— Не получить вам моих книг, — наконец выговорила она.


“You know the law,” said Beatty. “Where's your common sense? None of those books agree with each other. You've been locked up here for years with a regular damned Tower of Babel. Snap out of it! The people in those books never lived. Come on now!”

She shook her head.

— Закон вам известен, — ответил Битти. — Где ваш здравый смысл? В этих книгах все противоречит одно другому. Настоящая вавилонская башня! И вы сидели в ней взаперти целые годы. Бросьте все это. Выходите на волю. Люди, о которых тут написано, никогда не существовали. Ну. идем!

Женщина отрицательно покачала головой.


“The whole house is going up;” said Beatty,

The men walked clumsily to the door. They glanced back at Montag, who stood near the woman.

— Сейчас весь дом загорится, — сказал Битти. Пожарные неуклюже пробирались к выходу. Они оглянулись на Монтэга, который все еще стоял возле женщины.

“You're not leaving her here?” he protested.

“She won't come.”

“Force her, then!”

— Нельзя же бросить ее здесь! — возмущенно крикнул Монтэг.

— Она не хочет уходить.

— Надо ее заставить!


Beatty raised his hand in which was concealed the igniter. “We're due back at the house. Besides, these fanatics always try suicide; the pattern's familiar.”

Montag placed his hand on the woman's elbow. “You can come with me.”

Битти поднял руку с зажигалкой.

— Нам пора возвращаться на пожарную станцию. А эти фанатики всегда стараются кончить самоубийством. Дело известное.

Монтэг взял женщину за локоть.

— Пойдемте со мной.


“No,” she said. “Thank you, anyway.”

“I'm counting to ten,” said Beatty. “One. Two.”

— Нет, — сказала она. — Но вам — спасибо!

— Я буду считать до десяти, — сказал Битти. — Раз, два...


“Please,” said Montag.

“Go on,” said the woman.

“Three. Four.”

— Пожалуйста, — промолвил Монтэг, обращаясь к женщине.

— Уходите, — ответила она.

— Три. Четыре...


“Here.” Montag pulled at the woman.

The woman replied quietly, “I want to stay here”

“Five. Six.”

“You can stop counting,” she said. She opened the fingers of one hand slightly and in the palm of the hand was a single slender object.

An ordinary kitchen match.

— Ну, прошу вас, — Монтэг потянул женщину за собой.

— Я останусь здесь, — тихо ответила она.

— Пять. Шесть... —считал Битти.

— Можете дальше не считать, — сказала женщина и разжала пальцы — на ладони у нее лежала крохотная тоненькая палочка. Обыкновенная спичка.


The sight of it rushed the men out and down away from the house. Captain Beatty, keeping his dignity, backed slowly through the front door, his pink face burnt and shiny from a thousand fires and night excitements.

God, thought Montag, how true! Always at night the alarm comes. Never by day! Is it because the fire is prettier by night? More spectacle, a better show?

Увидев ее, пожарные опрометью бросились вон из дома. Брандмейстер Битти, стараясь сохранить достоинство, медленно пятился к выходу. Его багровое лицо лоснилось и горело блеском тысячи пожаров и ночных тревог.

«Господи, — подумал Монтэг. — а ведь правда! Сигналы тревоги бывают только ночью. И никогда днем. Почему? Неужели только потому, что ночью пожар красивое, эффектное зрелище?»


The pink face of Beatty now showed the faintest panic in the door. The woman's hand twitched on the single matchstick. The fumes of kerosene bloomed up about her. Montag felt the hidden book pound like a heart against his chest.

На красном лице Битти, замешкавшегося в дверях, мелькнул испуг. Рука женщины сжимала спичку. Воздух был пропитан парами керосина. Спрятанная книга трепетала у Монтэга под мышкой, толкалась в его грудь, как живое сердце.

“Go on,” said the woman, and Montag felt himself back away and away out of the door, after Beatty, down the steps, across the lawn, where the path of kerosene lay like the track of some evil snail.

On the front porch where she had come to weigh them quietly with her eyes, her quietness a condemnation, the woman stood motionless.

— Уходите, — сказала женщина. Монтэг почувствовал, что пятится к двери следом за Битти, потом вниз по ступенькам и дальше, дальше, на лужайку, где, как след гигантского червя, пролегала темная полоска керосина. Женщина шла за ними. На крыльце она остановилась и окинула их долгим спокойным взглядом. Ее молчание осуждало их.

Beatty flicked his fingers to spark the kerosene.

He was too late. Montag gasped.

The woman on the porch reached out with contempt for them all, and struck the kitchen match against the railing.

People ran out of houses all down the street.

Битти щелкнул зажигалкой. Но он опоздал. Монтэг замер от ужаса. Стоявшая на крыльце женщина, бросив на них взгляд, полный презрения, чиркнула спичкой о перила. Из домов на улицу выбегали люди.

They said nothing on their way back to the firehouse. Nobody looked at anyone else. Montag sat in the front seat with Beatty and Black. They did not even smoke their pipes. They sat there looking out of the front of the great salamander as they turned a corner and went silently on.

Обратно ехали молча, не глядя друг на друга. Монтэг сидел впереди, вместе с Битти и Блэком. Они даже не курили трубок, только молча глядели вперед, на дорогу. Мощная Саламандра круто сворачивала на перекрестках и мчалась дальше.

“Master Ridley,” said Montag at last.

“What?” said Beatty.

“She said, ‘Master Ridley.’ She said some crazy thing when we came in the door. ‘Play the man,’ she said, ‘Master Ridley.’ Something, something, something.”

— Ридли, — наконец произнес Монтэг.

— Что? — спросил Битти.

— Она сказала «Ридли». Она что-то странное говорила, когда мы вошли в дом: «Будьте мужественны, Ридли». И еще что-то... Что-то еще...


“We shall this day light such a candle, by God's grace, in England, as I trust shall never be put out,” said Beatty. Stoneman glanced over at the Captain, as did Montag, startled.

— «Божьей милостью мы зажжем сегодня в Англии такую свечу, которую, я верю, им не погасить никогда», — промолвил Битти.

Стоунмен и Монтэг изумленно взглянули на брандмейстера.


Beatty rubbed his chin. “A man named Latimer said that to a man named Nicholas Ridley, as they were being burnt alive at Oxford, for heresy, on October 16, 1555.”

Битти задумчиво потер подбородок.

— Человек по имени Латимер сказал это человеку, которого звали Николас Ридли, когда их сжигали заживо на костре за ересь в Оксфорде шестнадцатого октября тысяча пятьсот пятьдесят пятого года.


Montag and Stoneman went back to looking at the street as it moved under the engine wheels.

“I'm full of bits and pieces,” said Beatty. “Most fire captains have to be. Sometimes I surprise myself. WATCH it, Stoneman!”

Монтэг и Стоунмен снова перевели взгляд на мостовую, быстро мелькавшую под колесами машины.

— Я начинен цитатами, всякими обрывками, — сказал Битти. — У брандмейстеров это не редкость. Иногда сам себе удивляюсь. Не зевайте, Стоунмен!


Stoneman braked the truck.

“Damn!” said Beatty. “You've gone right by the comer where we turn for the firehouse.”

“Who is it?”

Стоунмен нажал на тормоза.

— Черт! — воскликнул Битти. — Проехали наш, поворот.

— Кто там?


“Who would it be?” said Montag, leaning back against the closed door in the dark.

His wife said, at last, “Well, put on the light.”

“I don't want the light.”

— Кому же быть, как не мне? — отозвался из темноты Монтэг. Он затворил за собой дверь спальни и устало прислонился к косяку.

После небольшой паузы жена наконец сказала:

— Зажги свет.

— Мне не нужен свет.


“Come to bed.”

He heard her roll impatiently; the bedsprings squealed.

“Are you drunk?” she said.

— Тогда ложись спать.

Он слышал, как она недовольно заворочалась на постели, жалобно застонали пружины матраца.

— Ты пьян? — спросила она.


So it was the hand that started it all. He felt one hand and then the other work his coat free and let it slump to the floor. He held his pants out into an abyss and let them fall into darkness. His hands had been infected, and soon it would be his arms. He could feel the poison working up his wrists and into his elbows and his shoulders, and then the jump-over from shoulder-blade to shoulder-blade like a spark leaping a gap. His hands were ravenous. And his eyes were beginning to feel hunger, as if they must look at something, anything, everything.

Так вот значит как это вышло! Во всем виновата его рука. Он почувствовал, что его руки — сначала одна, потом другая — стащили с плеч куртку, бросили ее на пол. Снятые брюки повисли в его руках, и он равнодушно уронил их в темноту, как в пропасть.

Кисти его рук поражены заразой, скоро она поднимется выше, к локтям, захватит плечи, перекинется, как искра, с одной лопатки на другую. Его руки охвачены ненасытной жадностью. И теперь эта жадность передалась уже и его глазам: ему вдруг захотелось глядеть и глядеть, не переставая, глядеть на что-нибудь, безразлично, на что, глядеть на все...


His wife said, “What are you doing?”

He balanced in space with the book in his sweating cold fingers.

A minute later she said, “Well, just don't stand there in the middle of the floor.”

He made a small sound.

— Что ты там делаешь? — спросила жена. Он стоял, пошатываясь в темноте, зажав книгу в холодных, влажных от пота пальцах. Через минуту жена снова сказала:

— Ну! Долго ты еще будешь вот так стоять посреди комнаты?

Из груди его вырвался какой-то невнятный звук.


“What?” she asked.

He made more soft sounds. He stumbled towards the bed and shoved the book clumsily under the cold pillow. He fell into bed and his wife cried out, startled. He lay far across the room from her, on a winter island separated by an empty sea. She talked to him for what seemed a long while and she talked about this and she talked about that and it was only words, like the words he had heard once in a nursery at a friend's house, a two-year-old child building word patterns, talking jargon, making pretty sounds in the air.

— Ты что-то сказал? — спросила жена. Снова неясный звук слетел с его губ. Спотыкаясь, ощупью добрался он до своей кровати, неловко сунул книгу под холодную как лед подушку, тяжело повалился на постель. Его жена испуганно вскрикнула. Но ему казалось, что она где-то далеко, в другом конце комнаты, что его постель — это ледяной остров среди пустынного моря. Жена что-то говорила ему, говорила долго, то об одном, то о другом, но для него это были только слова, без связи и без смысла.

Однажды в доме приятеля он слышал, как, вот так же лепеча, двухлетний малыш выговаривал какие-то свои детские словечки, издавал приятные на слух, но ничего не значащие звуки...


But Montag said nothing and after a long while when he only made the small sounds, he felt her move in the room and come to his bed and stand over him and put her hand down to feel his cheek. He knew that when she pulled her hand away from his face it was wet.

Монтэг молчал. Когда невнятный стон снова слетел с его уст, Милдред встала и подошла к его постели. Наклонившись, она коснулась его щеки. И Монтэг знал, что, когда Милдред отняла руку, ладонь у нее была влажной.

Late in the night he looked over at Mildred. She was awake. There was a tiny dance of melody in the air, her Seashell was tamped in her ear again and she was listening to far people in far places, her eyes wide and staring at the fathoms of blackness above her in the ceiling.

Позже ночью он поглядел на Милдред. Она не спала. Чуть слышная мелодия звенела в воздухе — в ушах у нее опять были «Ракушки», и опять она слушала далекие голоса из далеких стран. Ее широко открытые глаза смотрели в потолок, в толщу нависшей над нею тьмы.

Wasn't there an old joke about the wife who talked so much on the telephone that her desperate husband ran out to the nearest store and telephoned her to ask what was for dinner? Well, then, why didn't he buy himself an audio-Seashell broadcasting station and talk to his wife late at night, murmur, whisper, shout, scream, yell? But what would he whisper, what would he yell? What could he say?

And suddenly she was so strange he couldn't believe he knew her at all. He was in someone else's house, like those other jokes people told of the gentleman, drunk, coming home late at night, unlocking the wrong door, entering a wrong room, and bedding with a stranger and getting up early and going to work and neither of them the wiser.

Он вспомнил избитый анекдот о жене, которая так много разговаривала по телефону, что ее муж, желавший узнать, что сегодня на обед, вынужден был побежать в ближайший автомат и позвонить ей оттуда. Не купить ли и ему, Монтэгу, портативный передатчик системы «Ракушка», чтобы по ночам разговаривать со своей женой, нашептывать ей на ухо. кричать, вопить, орать? Но что нашептывать? О чем кричать? Что мог он сказать ей?

И вдруг она показалась ему такой чужой, как будто он никогда раньше ее и в глаза не видел. Просто он по ошибке попал в чей-то дом, как тот человек в анекдоте, который, возвращаясь ночью пьяный, открыл чужую дверь, вошел в чужой дом и улегся в постель рядом с чужой женой, а рано утром встал и ушел на работу, и ни он, ни женщина так ничего и не заметили...


“Millie...?” he whispered.

“What?”

“I didn't mean to startle you. What I want to know is...”

“Well?”

“When did we meet. And where?”

— Милли! — прошептал он.

— Что?..

— Не пугайся! Я Только хотел спросить...

— Ну?

— Когда мы встретились и где?


“When did we meet for what?” she asked.

“I mean-originally.”

He knew she must be frowning in the dark.

He clarified it. “The first time we ever met, where was it, and when?”

— Для чего встретились? — спросила она.

— Да нет! Я про нашу первую встречу. Он знал, что сейчас она недовольно хмурится в темноте.

Он пояснил:

— Ну, когда мы с тобой в первый раз увидели друг друга. Где это было и когда?


“Why, it was at—”

She stopped.

“I don't know,” she said.

He was cold. “Can't you remember?”

“It's been so long.”

“Only ten years, that's all, only ten!”

— Это было... — она запнулась. — Я не знаю. Ему стало холодно:

— Неужели ты не можешь вспомнить?

— Это было так давно.

— Десять лет назад. Всего лишь десять!


“Don't get excited, I'm trying to think.” She laughed an odd little laugh that went up and up. “Funny, how funny, not to remember where or when you met your husband or wife.”

He lay massaging his eyes, his brow, and the back of his neck, slowly. He held both hands over his eyes and applied a steady pressure there as if to crush memory into place. It was suddenly more important than any other thing in a life-time that he knew where he had met Mildred.

— Что ты так расстраиваешься? Я же стараюсь вспомнить. — Она вдруг засмеялась странным, взвизгивающим смехом. — Смешно! Право, очень смешно! Забыть, где впервые встретилась со своим мужем... И муж тоже забыл, где встретился с женой...

Он лежал, тихонько растирая себе веки, лоб, затылок. Прикрыл ладонями глаза и нажал, словно пытаясь вдвинуть память на место. Почему-то сейчас важнее всего на свете было вспомнить, где он впервые встретился с Милдред.


“It doesn't matter,” She was up in the bathroom now, and he heard the water running, and the swallowing sound she made.

— Да это же не имеет никакого значения. — Она, очевидно, встала и вышла в ванную. Монтэг слышал плеск воды, льющейся из крана, затем глотки — она запивала водой таблетки.

“No, I guess not,” he said.

He tried to count how many times she swallowed and he thought of the visit from the two zinc-oxide-faced men with the cigarettes in their straight-lined mouths and the electronic-eyed snake winding down into the layer upon layer of night and stone and stagnant spring water, and he wanted to call out to her, how many have you taken TONIGHT! the capsules! how many will you take later and not know? and so on, every hour! or maybe not tonight, tomorrow night!

— Да, пожалуй, что и не имеет, — сказал он. Он попытался сосчитать, сколько она их проглотила, и в его памяти встали вдруг те двое с иссиня-бледными, как цинковые белила, лицами, с сигаретами в тонких губах, и змея с электронным глазом, которая, извиваясь, проникала все глубже во тьму, в застоявшуюся воду на дне... Ему захотелось окликнуть Милдред, спросить: «Сколько ты сейчас проглотила таблеток? Сколько еще проглотишь и сама не заметишь?» Если не сейчас, так позже, если не в эту ночь, так в следующую...

And me not sleeping, tonight or tomorrow night or any night for a long while; now that this has started. And he thought of her lying on the bed with the two technicians standing straight over her, not bent with concern, but only standing straight, arms folded. And he remembered thinking then that if she died, he was certain he wouldn't cry.

А я буду лежать всю ночь без сна, и эту, и следующую, и еще много ночей — теперь, когда это началось. Он вспомнил все, что было в ту ночь, — неподвижное тело жены, распростертое на постели, и двоих санитаров, не склонившихся заботливо над ней, а стоящих около, равнодушных и бесстрастных, со скрещенными на груди руками. В ту ночь возле ее постели он почувствовал, что, если она умрет, он не сможет плакать по ней.

For it would be the dying of an unknown, a street face, a newspaper image, and it was suddenly so very wrong that he had begun to cry, not at death but at the thought of not crying at death, a silly empty man near a silly empty woman, while the hungry snake made her still more empty.

Ибо это будет для него как смерть чужого человека, чье лицо он мельком видел на улице или на снимке в газете... И это показалось ему таким ужасным, что он заплакал. Он плакал не оттого, что Милдред может умереть, а оттого, что. смерть ее уже не может вызвать у него слез. Глупый, опустошенный человек и рядом глупая, опустошенная женщина, которую у него на глазах еще больше опустошила эта голодная змея с электронным глазом...

How do you get so empty? he wondered. Who takes it out of you? And that awful flower the other day, the dandelion! It had summed up everything, hadn't it? “What a shame! You're not in love with anyone!” And why not?

«Откуда эта опустошенность? — спросил он себя. — Почему все, что было в тебе, ушло и осталась одна пустота? Да еще этот цветок, этот одуванчик!» Он подвел итог: «Какая жалость! Вы ни в кого не влюблены». Почему же он не влюблен?

Well, wasn't there a wall between him and Mildred, when you came down to it? Literally not just one, wall but, so far, three! And expensive, too! And the uncles, the aunts, the cousins, the nieces, the nephews, that lived in those walls, the gibbering pack of tree-apes that said nothing, nothing, nothing and said it loud, loud, loud. He had taken to calling them relatives from the very first.

Собственно говоря, если вдуматься, то между ним и Милдред всегда стояла стена. Даже не одна, а целых три, которые к тому же стоили так дорого. Все эти дядюшки, тетушки, двоюродные братья и сестры, племянники и племянницы, жившие на этих стенах, свора тараторящих обезьян, которые вечно что-то лопочут без связи, без смысла, но громко, громко, громко! Он с самого начала прозвал их «родственниками»:

“How's Uncle Louis today?” “Who?” “And Aunt Maude?” The most significant memory he had of Mildred, really, was of a little girl in a forest without trees (how odd!) or rather a little girl lost on a plateau where there used to be trees (you could feel the memory of their shapes all about) sitting in the centre of the “living-room.” The living-room; what a good job of labelling that was now. No matter when he came in, the walls were always talking to Mildred.

«Как поживает дядюшка Льюис?"-"Кто?"-"А тетушка Мод?»

Когда он думал о Милдред, какой образ чаще всего вставал в его воображении? Девочка, затерявшаяся в лесу (только в этом лесу, как ни странно, не было деревьев) или, вернее, заблудившаяся в пустыне, где когда-то были деревья (память о них еще пробивалась то тут, то там), проще сказать, Милдред в своей «говорящей» гостиной. Говорящая гостиная! Как это верно! Когда бы он ни зашел туда, стены разговаривали с Милдред:


“Something must be done!I”

“Yes, something must be done!”

“Well, let's not stand and talk!”

“Let's do it!”

“I'm so mad I could SPIT!”

«Надо что-то сделать!»

«Да, да, это необходимо!»

«Так чего же мы стоим и ничего не делаем?»

«Ну давайте делать!»

«Я так зла, что готова плеваться!»


What was it all about? Mildred couldn't say. Who was mad at whom? Mildred didn't quite know. What were they going to do? Well, said Mildred, wait around and see.

He had waited around to see.

О чем они говорят? Милдред не могла объяснить. Кто на кого зол? Милдред не знала. Что они хотят делать? «Подожди и сам увидишь», — говорила Милдред.

Он садился и ждал.


A great thunderstorm of sound gushed from the walls. Music bombarded him at such an immense volume that his bones were almost shaken from their tendons; he felt his jaw vibrate, his eyes wobble in his head. He was a victim of concussion. When it was all over he felt like a man who had been thrown from a cliff, whirled in a centrifuge and spat out over a waterfall that fell and fell into emptiness and emptiness and never-quite-touched-bottom-never-never-quite-no not quite-touched-bottom...and you fell so fast you didn't touch the sides either...never...quite... touched. anything.

Шквал звуков обрушивался на него со стен. Музыка бомбардировала его с такой силой, что ему как будто отрывало сухожилия от костей, сворачивало челюсти и глаза у него плясали в орбитах, словно мячики. Что-то вроде контузии. А когда это кончалось, он чувствовал себя, как человек, которого сбросили со скалы, повертели в воздухе с быстротой центрифуги и швырнули в водопад, и он летит, стремглав летит в пустоту- дна нет, быстрота такая, что не задеваешь о стены... Вниз... Вниз... И ничего кругом... Пусто...

The thunder faded. The music died.

“There,” said Mildred,

Гром стихал. Музыка умолкала.

— Ну как? — говорила Милдред. — Правда, потрясающе?


And it was indeed remarkable. Something had happened. Even though the people in the walls of the room had barely moved, and nothing had really been settled, you had the impression that someone had turned on a washing-machine or sucked you up in a gigantic vacuum. You drowned in music and pure cacophony. He came out of the room sweating and on the point of collapse. Behind him, Mildred sat in her chair and the voices went on again:

“Well, everything will be all right now,” said an “aunt.”

Да, это было потрясающе. Что-то совершилось, хотя люди на стенах за это время не двинулись с места и ничего между ними не произошло. Но у вас было такое чувство, как будто вас протащило сквозь стиральную машину или всосало гигантским пылесосом. Вы захлебывались от музыки, от какофонии звуков.

Весь в поту, на грани обморока Монтэг выскакивал из гостиной. Милдред оставалась в своем кресле, и вдогонку Монтэгу снова неслись голоса «родственников»:

«Теперь все будет хорошо», — говорила тетушка.


“Oh, don't be too sure,” said a “cousin.”

“Now, don't get angry!”

“Who's angry?”

«Ну, это еще как сказать», — отвечал двоюродный братец.

«Пожалуйста, не злись»

«Кто злится?»


“YOU are!”

“You're mad!”

“Why should I be mad!”

“Because!”

«Ты».

«Я?»

«Да. Прямо бесишься».

«Почему ты так решила?»

«Потому».


“That's all very well,” cried Montag, “but what are they mad about? Who are these people? Who's that man and who's that woman? Are they husband and wife, are they divorced, engaged, what? Good God, nothing's connected up.”

“They—” said Mildred. “Well, they-they had this fight, you see. They certainly fight a lot. You should listen. I think they're married. Yes, they're married. Why?”

— Ну хорошо! — кричал Монтэг. — Но из-за чего у них ссора? Кто они такие? Кто этот мужчина И кто эта женщина? Кто они, муж и жена? Жених и невеста? Разведены? Помолвлены? Господи, ничего нельзя понять!..

— Они... — начинала Милдред. — Видишь ли. они... Ну, в общем, они поссорились. Они часто ссорятся. Ты бы только послушал!.. Да, кажется, они муж и жена. Да. да, именно муж и жена. А что?


And if it was not the three walls soon to be four walls and the dream complete, then it was the open car and Mildred driving a hundred miles an hour across town, he shouting at her and she shouting back and both trying to hear what was said, but hearing only the scream of the car.

А если не гостиная, если не эти три говорящие стены, к которым по мечте Милдред скоро должна была прибавиться четвертая, тогда это был жук — открытая машина, которую Милдред вела со скоростью ста миль в час. Они мчались по городу, и он кричал ей, а она кричала ему в ответ, и оба ничего не слышали, кроме рева мотора.

“At least keep it down to the minimum!” he yelled: “What?” she cried. “Keep it down to fifty-five, the minimum!” he shouted. “The what?” she shrieked. “Speed!” he shouted. And she pushed it up to one hundred and five miles an hour and tore the breath from his mouth.

«Сбавь до минимума!"- кричал он. «Что?"- кричала она в ответ. «До минимума! До пятидесяти пяти! Сбавь скорость!» «Что?"- вопила она, не расслышав. «Скорость!"- орал он. И она вместо того, чтобы сбавить, доводила скорость до ста пяти миль в час, и у него перехватывало дыхание.

When they stepped out of the car, she had the Seashells stuffed in her ears.

Silence. Onlv the wind blowing softlv.

“Mildred.” He stirred in bed.

А когда они выходили из машины, в ушах у Милдред уже опять были «Ракушки».

Тишина. Только ветер мягко шумит за окном.

— Милдред! — Он повернулся на постели.


He reached over and pulled one of the tiny musical insects out of her ear. “Mildred. Mildred?”

“Yes.” Her voice was faint.

He felt he was one of the creatures electronically inserted between the slots of the phono-colour walls, speaking, but the speech not piercing the crystal barrier. He could only pantomime, hoping she would turn his way and see him. They could not touch through the glass.

Протянув руку, он выдернул музыкальную пчелку из ушей Милдред:

— Милдред! Милдред!

— Да, — еле слышно ответил ее голос из темноты. Ему показалось, что он тоже превратился в одно из странных существ, живущих между стеклянными перегородками телевизорных стен. Он говорил, но голос его не проникал через прозрачный барьер. Он мог объясняться только жестами и мимикой в надежде, что Милдред обернется и заметит его. Они не могли даже прикоснуться друг к другу сквозь эту стеклянную преграду.


“Mildred, do you know that girl I was telling you about?”

“What girl?” She was almost asleep.

“The girl next door.”

— Милдред, помнишь, я тебе говорил про девушку?

— Какую девушку? — спросила она сонно.

— Девушку из соседнего дома.


“What girl next door?”

“You know, the high-school girl. Clarisse, her name is.”

“Oh, yes,” said his wife.

“I haven't seen her for a few days-four days to be exact. Have you seen her?”

“No.”

— Какую девушку из соседнего дома?

— Ну, ту, что учится в школе. Ее зовут Кларисса.

— А, да, — ответила жена.

— Я уже несколько дней ее нигде не вижу. Четыре дня, чтобы быть точным. А ты ее не видала?

— Нет.


“I've meant to talk to you about her. Strange.”

“Oh, I know the one you mean.”

“I thought you would.”

“Her,” said Mildred in the dark room.

— Я хотел тебе рассказать о ней. Она очень странная.

— А! Теперь я знаю, о ком ты говоришь.

— Я так и думал, что ты ее знаешь.

— Она... — прозвучал голос Милдред в темноте.


“What about her?” asked Montag.

“I meant to tell you. Forgot. Forgot.”

“Tell me now. What is it?”

“I think she's gone.”

“Gone?”

— Что она? — спросил Монтэг.

— Я хотела сказать тебе, но забыла. Забыла...

— Ну скажи сейчас. Что ты хотела сказать?

— Ее, кажется, уже нет.

— Как так — нет?


“Whole family moved out somewhere. But she's gone for good. I think she's dead.”

“We couldn't be talking about the same girl.”

— Вся семья уехала куда-то. Но ее совсем нет. Кажется, она умерла.

— Да ты, должно быть, о ком-то другом говоришь.


“No. The same girl. McClellan. McClellan, Run over by a car. Four days ago. I'm not sure. But I think she's dead. The family moved out anyway. I don't know. But I think she's dead.”

“You're not sure of it!”

— Нет. О ней. Маклеллан. Ее звали Маклеллан. Она попала под автомобиль. Четыре дня назад. Не знаю наверное, но, кажется, она умерла. Во всяком случае, семья уехала отсюда. Точно не знаю. Но, кажется, умерла.

— Ты уверена?..


“No, not sure. Pretty sure.”

“Why didn't you tell me sooner?”

“Forgot.”

“Four days ago!”

— Нет, не уверена. Впрочем, да, совершенно уверена.

— Почему ты раньше мне не сказала?

— Забыла.

— Четыре дня назад!


“I forgot all about it.”

“Four days ago,” he said, quietly, lying there.

They lay there in the dark room not moving, either of them. “Good night,” she said.

He heard a faint rustle. Her hands moved. The electric thimble moved like a praying mantis on the pillow, touched by her hand. Now it was in her ear again, humming.

— Я совсем забыла.

— Четыре дня, — еще раз тихо повторил он. Не двигаясь, они лежали в темноте.

— Спокойной ночи, — сказала наконец жена. Он услышал легкий шорох: Милдред шарила по подушке. Радиовтулка шевельнулась под ее рукой, как живое насекомое, и вот она снова жужжит в ушах Милдред.


He listened and his wife was singing under her breath.

Outside the house, a shadow moved, an autumn wind rose up and faded away But there was something else in the silence that he heard. It was like a breath exhaled upon the window. It was like a faint drift of greenish luminescent smoke, the motion of a single huge October leaf blowing across the lawn and away.

Он прислушался — его жена тихонько напевала. За окном мелькнула тень. Осенний ветер прошумел и замер. Но в тишине ночи слух Монтэга уловил еще какой-то странный звук: словно кто-то дохнул на окно. Словно что-то, похожее на зеленоватую фосфоресцирующую струйку дыма или большой осенний лист, сорванный ветром, пронеслось через лужайку и исчезло.

The Hound, he thought. It's out there tonight. It's out there now. If I opened the window...

He did not open the window.

«Механический пес, — подумал Монтэг. — Он сегодня на свободе. Бродит возле дома... Если открыть окно...» Но он не открыл окна.

He had chills and fever in the morning.

“You can't be sick,” said Mildred.

He closed his eyes over the hotness. “Yes.”

Утром у него начался озноб, потом жар.

— Ты болен? — спросила Милдред. — Не может быть! Он прикрыл веками воспаленные глаза.

— Да, болен.


“But you were all right last night.”

“No, I wasn't all right” He heard the “relatives” shouting in the parlour.

— Но еще вчера вечером ты был совершенно здоров!

— Нет, я и вчера уже был болен. — Он слышал, как в гостиной вопили «родственники».


Mildred stood over his bed, curiously. He felt her there, he saw her without opening his eyes, her hair burnt by chemicals to a brittle straw, her eyes with a kind of cataract unseen but suspect far behind the pupils, the reddened pouting lips, the body as thin as a praying mantis from dieting, and her flesh like white bacon. He could remember her no other way.

Милдред стояла у его постели, с любопытством разглядывая его. Не открывая глаз, он видел ее всю — сожженные химическими составами, ломкие, как солома, волосы, глаза с тусклым блеском, словно на них были невидимые бельма, накрашенный капризный рот, худое от постоянной диеты, сухощавое, как у кузнечика, тело. белая, как сало, кожа. Сколько он помнил, она всегда была такой.

“Will you bring me aspirin and water?”

“You've got to get up,” she said. “It's noon. You've slept five hours later than usual.”

— Дай мне воды и таблетку аспирина.

— Тебе пора вставать, — сказала она. — Уже полдень. Ты проспал лишних пять часов.


“Will you turn the parlour off?” he asked.

“That's my family.”

“Will you turn it off for a sick man?”

“I'll turn it down.”

— Пожалуйста, выключи гостиную.

— Но там сейчас «родственники»!

— Можешь ты уважить просьбу больного человека?

— Хорошо, я уменьшу звук.


She went out of the room and did nothing to the parlour and came back. “Is that better?”

“Thanks.”

“That's my favourite programme,” she said.

“What about the aspirin?”

Она вышла, но тотчас вернулась, ничего не сделав.

— Так лучше?

— Благодарю.

— Это моя любимая программа, — сказала она.

— Где же аспирин?


“You've never been sick before.” She went away again.

“Well, I'm sick now. I'm not going to work tonight. Call Beatty for me.”

“You acted funny last night.” She returned, humming.

— Ты раньше никогда не болел. — Она опять вышла.

— Да, раньше не болел. А теперь болен. Я не пойду сегодня на работу. Позвони Битти.

— Ты ночью был какой-то странный. — Она подошла к его постели, тихонько напевая.


“Where's the aspirin?” He glanced at the water-glass she handed him.

“Oh.” She walked to the bathroom again. “Did something happen?”

“A fire, is all.”

— Где же аспирин? — повторил Монтэг, глядя на протянутый ему стакан с водой

— Ах! — она снова ушла в ванную. — Что-нибудь вчера случилось?

— Пожар. Больше ничего.


“I had a nice evening,” she said, in the bathroom.

“What doing?”

“The parlour.”

“What was on?”

“Programmes.”

— А я очень хорошо провела вечер, — донесся ее голос из ванной.

— Что же ты делала?

— Смотрела передачу.

— Что передавали?

— Программу.


“What programmes?”

“Some of the best ever.”

“Who?”.

“Oh, you know, the bunch.”

— Какую?

— Очень хорошую.

— Кто играл?

— Да, ну там вообще — вся труппа.


“Yes, the bunch, the bunch, the bunch.” He pressed at the pain in his eyes and suddenly the odour of kerosene made him vomit.

Mildred came in, humming. She was surprised. “Why'd you do that?”

He looked with dismay at the floor. “We burned an old woman with her books.”

— Вся труппа, вся труппа, вся труппа... — Он нажал пальцами на ноющие глаза. И вдруг бог весть откуда повеявший запах керосина вызвал у него неудержимую рвоту.

Продолжая напевать, Милдред вошла в комнату.

— Что ты делаешь? — удивленно воскликнула она. Он в смятении посмотрел на пол.

— Вчера мы вместе с книгами сожгли женщину...


“It's a good thing the rug's washable.” She fetched a mop and worked on it. “I went to Helen's last night.”

“Couldn't you get the shows in your own parlour?”

— Хорошо, что ковер можно мыть.

Она принесла тряпку и стала подтирать пол.

— А я вчера была у Элен.

— Разве нельзя смотреть спектакль дома?


“Sure, but it's nice visiting.”

She went out into the parlour. He heard her singing.

“Mildred?” he called.

— Конечно, можно. Но приятно иногда пойти в гости.

Она вышла в гостиную. Он слышал, как она поет.

— Милдред! — позвал он.


She returned, singing, snapping her fingers softly.

“Aren't you going to ask me about last night?” he said.

“What about it?”

Она вернулась, напевая и легонько прищелкивая в такт пальцами.

— Тебе не хочется узнать, что у нас было прошлой ночью? — спросил он.

— А что такое?


“We burned a thousand books. We burned a woman.”

“Well?”

The parlour was exploding with sound.

“We burned copies of Dante and Swift and Marcus Aurelius.”

— Мы сожгли добрую тысячу книг. Мы сожгли женщину.

— Ну и что же?

Гостиная сотрясалась от рева.

— Мы сожгли Данте, и Свифта, и Марка Аврелия...


“Wasn't he a European?”

“Something like that.”

“Wasn't he a radical?”

“I never read him.”

— Он был европеец?

— Кажется, да.

— Радикал?

— Я никогда не читал его.


“He was a radical.” Mildred fiddled with the telephone. “You don't expect me to call Captain Beatty, do you?”

“You must!”

“Don't shout!”

— Ну ясно, радикал. — Милдред неохотно взялась за телефонную трубку. — Ты хочешь, чтобы я позвонила брандмейстеру Битти? А почему не ты сам?

— Я сказал, позвони!

— Не кричи на меня!


“I wasn't shouting.” He was up in bed, suddenly, enraged and flushed, shaking. The parlour roared in the hot air. “I can't call him. I can't tell him I'm sick.”

“Why?”

— Я не кричу. — Он приподнялся и сел на постели, весь красный, дрожа от ярости.

Гостиная грохотала в жарком воздухе.

— Я не могу сам позвонить. Не могу сказать ему, что я болен.

— Почему?


Because you're afraid, he thought. A child feigning illness, afraid to call because after a moment's discussion, the conversation would run so: “Yes, Captain, I feel better already. I'll be in at ten o'clock tonight.”

«Потому что боюсь, — подумал он. — Притворяюсь больным, как ребенок, и боюсь позвонить потому, что знаю, чем кончится этот короткий телефонный разговор:

«Да, брандмейстер, мне уже лучше. Да, в десять буду на работе».


“You're not sick,” said Mildred.

Montag fell back in bed. He reached under his pillow. The hidden book was still there.

— Ты вовсе не болен, — сказала Милдред. Монтэг откинулся на постели. Сунул руку под подушку. Книга была там.

“Mildred, how would it be if, well, maybe, I quit my job awhile?”

“You want to give up everything? After all these years of working, because, one night, some woman and her books—”

— Милдред, что ты скажешь, если я на время брошу работу?

— Как? Ты хочешь все бросить? После стольких лет работы? Только из-за того, что какая-то женщина со своими книгами...


“You should have seen her, Millie!”

“She's nothing to me; she shouldn't have had books. It was her responsibility, she should have thought of that. I hate her. She's got you going and next thing you know we'll be out, no house, no job, nothing.”

— Если бы ты ее видела, Милли...

— Мне до нее нет дела. Не держала бы у себя книги! Сама виновата! Надо было раньше думать! Ненавижу ее. Она совсем сбила тебя с толку, и не успеем мы оглянуться, как окажемся на улице, — ни крыши над головой, ни работы, ничего!


“You weren't there, you didn't see,” he said. “There must be something in books, things we can't imagine, to make a woman stay in a burning house; there must be something there. You don't stay for nothing.”

“She was simple-minded.”

— Ты не была там, ты не видела, — сказал Монтэг. — Есть. должно быть, что-то в этих книгах, чего мы даже себе не представляем, если эта женщина отказалась уйти из горящего дома. Должно быть, есть! Человек не пойдет на смерть так, ни с того ни с сего.

— Просто она была ненормальная.


“She was as rational as you and I, more so perhaps, and we burned her.”

“That's water under the bridge.”

— Нет, она была нормальная. Как ты или я. А может быть, даже нормальнее нас с тобой. И мы ее сожгли.

— Это все пройдет и забудется.


“No, not water; fire. You ever seen a burned house? It smoulders for days. Well, this fire'll last me the rest of my life. God! I've been trying to put it out, in my mind, all night. I'm crazy with trying.”

— Нет, это не пройдет и не забудется. Ты ^когда-нибудь видела дом после пожара? Он тлеет несколько дней. А этот пожар мне не потушить до конца моей жизни. Господи! Я старался потушить его в своей памяти. Всю ночь мучился. Чуть с ума не сошел.

“You should have thought of that before becoming a fireman.”

“Thought!” he said. “Was I given a choice? My grandfather and father were firemen. In my sleep, I ran after them.”

— Об этом надо было думать раньше, до того, как ты стал пожарным.

— Думать! — воскликнул он. — Да разве у меня был выбор? Мой дед и мой отец были пожарными. Я даже во сне всегда видел себя пожарным.


The parlour was playing a dance tune.

“This is the day you go on the early shift,” said Mildred. “You should have gone two hours ago. I just noticed.”

Из гостиной доносились звуки танцевальной музыки.

— Сегодня ты в дневной смене, — сказала Милдред. — Тебе полагалось уйти еще два часа тому назад. Я только сейчас сообразила.


“It's not just the woman that died,” said Montag. “Last night I thought about all the kerosene I've used in the past ten years. And I thought about books. And for the first time I realized that a man was behind each one of the books. A man had to think them up. A man had to take a long time to put them down on paper. And I'd never even thought that thought before.” He got out of bed.

— Дело не только в гибели этой женщины, — продолжал Монтэг. — Прошлой ночью я думал о том, сколько керосина я израсходовал за эти десять лет. А еще я думал о книгах. И впервые понял, что за каждой из них стоит человек. Человек думал, вынашивал в себе мысли. Тратил бездну времени, чтобы записать их на бумаге. А мне это раньше и в голову не приходило.

Он вскочил с постели.


“It took some man a lifetime maybe to put some of his thoughts down, looking around at the world and life, and then I came along in two minutes and boom! it's all over.”

“Let me alone,” said Mildred. “I didn't do anything.”

— У кого-то, возможно, ушла вся жизнь на то, чтобы записать хоть частичку того, о чем он думал того, что он видел. А потом прихожу я, и — пуф! — за две минуты все обращено в пепел.

— Оставь меня в покое. — сказала Милдред. — Я в этом не виновата.


“Let you alone! That's all very well, but how can I leave myself alone? We need not to be let alone. We need to be really bothered once in a while. How long is it since you were really bothered? About something important, about something real?”

— Оставить тебя в покое! Хорошо. Но как я могу оставить в покое себя? Нет, нельзя нас оставлять в покое. Надо, чтобы мы беспокоились, хоть изредка. Сколько времени прошло с тех пор, как тебя в последний раз что-то тревожило? Что-то значительное, настоящее?

And then he shut up, for he remembered last week and the two white stones staring up at the ceiling and the pump-snake with the probing eye and the two soap-faced men with the cigarettes moving in their mouths when they talked. But that was another Mildred, that was a Mildred so deep inside this one, and so bothered, really bothered, that the two women had never met. He turned away.

И вдруг он умолк. Он припомнил все, что было на прошлой неделе, — два лунных камня, глядевших вверх в темноту, змею-насос с электронным глазом и двух безликих, равнодушных людей с сигаретами в зубах. Да, ту Милдред что-то тревожило — и еще как! Но то была другая Милдред, так глубоко запрятанная в этой, что между ними не было ничего общего. Они никогда не встречались, они не знали друг друга...

Он отвернулся.


Mildred said, “Well, now you've done it. Out front of the house. Look who's here.”.

“I don't care.”

Вдруг Милдред сказала:

— Ну вот, ты добился своего. Посмотри, кто подъехал к дому.

— Мне все равно.


“There's a Phoenix car just driven up and a man in a black shirt with an orange snake stitched on his arm coming up the front walk.”

“Captain Beauty?” he said,

“Captain Beatty.”

— Машина марки «Феникс» и в ней человек в черной куртке с оранжевой змеей на рукаве. Он идет сюда.

— Брандмейстер Битти?

— Да, брандмейстер Битти.


Montag did not move, but stood looking into the cold whiteness of the wall immediately before him.

“Go let him in, will you? Tell him I'm sick.”

Монтэг не двинулся с места. Он стоял, глядя перед собой на холодную белую стену.

— Впусти его. Скажи, что я болен, — промолвил он.


“Tell him yourself!” She ran a few steps this way, a few steps that, and stopped, eyes wide, when the front door speaker called her name, softly, softly, Mrs. Montag, Mrs. Montag, someone here, someone here, Mrs. Montag, Mrs. Montag, someone's here. Fading.

— Сам скажи. — Милдред заметалась по комнате и вдруг замерла, широко раскрыв глаза, — рупор сигнала у входной двери тихо забормотал: «Миссис Монтэг, миссис Монтэг, к вам пришли, к вам пришли. Миссис Монтэг, к вам пришли». Рупор умолк.

Montag made sure the book was well hidden behind the pillow, climbed slowly back into bed, arranged the covers over his knees and across his chest, half-sitting, and after a while Mildred moved and went out of the room and Captain Beatty strolled in, his hands in his pockets.

Монтэг проверил, хорошо ли спрятана книга, не спеша улегся, откинулся на подушки, оправил одеяло на груди и на согнутых коленях.

Придя в себя, Милдред бросилась к двери, и тотчас же в комнату неторопливым шагом, засунув руки в карманы, вошел брандмейстер Битти.


“Shut the ‘relatives’ up,” said Beatty, looking around at everything except Montag and his wife.

This time, Mildred ran. The yammering voices stopped yelling in the parlour.

— Выключите-ка «родственников», — сказал он, не глядя на Монтэга и его жену.

Милдред выскочила из комнаты. Шум голосов в гостиной умолк.


Captain Beatty sat down in the most comfortable chair with a peaceful look on his ruddy face. He took time to prepare and light his brass pipe and puff out a great smoke cloud. “Just thought I'd come by and see how the sick man is.”

“How'd you guess?”

Брандмейстер Битти уселся, выбрав самый удобный стул. Его красное лицо хранило самое мирное выражение. Не спеша он набил свою отделанную медью трубку и, раскурив ее, выпустил в потолок большое облако дыма.

— Решил зайти, проведать больного.

— Как вы узнали, что я болен?


Beatty smiled his smile which showed the candy pinkness of his gums and the tiny candy whiteness of his teeth. “I've seen it all. You were going to call for a night off.”

Montag sat in bed.

Битти улыбнулся своей обычной улыбкой, обнажившей конфетно-розовые десны и мелкие, белые как сахар зубы.

— Я видел, что к тому идет. Знал, что скоро вы на одну ночку попроситесь в отпуск.

Монтэг приподнялся и сел на постели.


“Well,” said Beatty, “take the night off!” He examined his eternal matchbox, the lid of which said GUARANTEED: ONE MILLION LIGHTS IN THIS IGNITER, and began to strike the chemical match abstractedly, blow out, strike, blow out, strike, speak a few words, blow out. He looked at the flame. He blew, he looked at the smoke. “When will you be well?”

— Ну что ж, — сказал Битти, — отдохните. Он вертел в руках неразлучную свою зажигалку, на крышке которой красовалась надпись: «Гарантирован один миллион вспышек». Битти рассеянно зажигал и гасил химическую спичку — зажигал, ронял несколько слов, глядя на крохотный огонек, и гасил его, снова зажигал, гасил и смотрел, как тает в воздухе тоненькая струйка дыма.

— Когда думаете поправиться? — спросил он.


“Tomorrow. The next day maybe. First of the week.”

Beatty puffed his pipe.

— Завтра. Или послезавтра. В начале той недели. Битти попыхивал трубкой.

“Every fireman, sooner or later, hits this. They only need understanding, to know how the wheels run. Need to know the history of our profession. They don't feed it to rookies like they used to. Damn shame.” Puff. “Only fire chiefs remember it now.” Puff. “I'll let you in on it.”

— Каждый пожарник рано или поздно проходит через это. И надо помочь ему разобраться. Надо, чтобы он знал историю своей профессии. Раньше новичкам все это объясняли. А теперь нет. И очень жаль. — Пфф... — Только брандмейстеры еще помнят историю пожарного дела. — Снова пфф!.. — Сейчас я вас просвещу.

Mildred fidgeted.

Beatty took a full minute to settle himself in and think back for what he wanted to say.

Милдред нервно заерзала на стуле.

Битти уселся поудобнее, минуту — не меньше — сидел молча, в раздумье.


“When did it all start, you ask, this job of ours, how did it come about, where, when? Well, I'd say it really got started around about a thing called the Civil War. Even though our rule-book claims it was founded earlier. The fact is we didn't get along well until photography came into its own. Then—motion pictures in the early twentieth century. Radio. Television. Things began to have mass.”

Montag sat in bed, not moving.

— Как все это началось, спросите вы, — я говорю о нашей работе, — где, когда и почему? Началось. по-моему, примерно в эпоху так называемой гражданской войны, хотя в наших уставах и сказано, что раньше. Но настоящий расцвет наступил только с введением фотографии. А потом, в начале двадцатого века, — кино, радио, телевидение. И очень скоро все стало производиться в массовых масштабах.

Монтэг неподвижно сидел в постели.


“And because they had mass, they became simpler,” said Beatty. “Once, books appealed to a few people, here, there, everywhere. They could afford to be different. The world was roomy. But then the world got full of eyes and elbows and mouths. Double, triple, quadruple population. Films and radios, magazines, books levelled down to a sort of paste pudding norm, do you follow me?”

— А раз все стало массовым, то и упростилось, — продолжал Битти. — Когда-то книгу читали лишь немногие — тут, там, в разных местах. Поэтому и книги могли быть разными. Мир был просторен. Но, когда в мире стало тесно от глаз. локтей, ртов, когда население удвоилось, утроилось, учетверилось, содержание фильмов, радиопередач, журналов, книг снизилось до. известного стандарта. Этакая универсальная жвачка. Вы понимаете меня. Монтэг?

“I think so.”

Beatty peered at the smoke pattern he had put out on the air.

— Кажется, да, — ответил Монтэг. Битти разглядывал узоры табачного дыма, плывущие в воздухе.

“Picture it. Nineteenth-century man with his horses, dogs, carts, slow motion. Then, in the twentieth century, speed up your camera. Books cut shorter. Condensations, Digests. Tabloids. Everything boils down to the gag, the snap ending.”

“Snap ending.” Mildred nodded.

— Постарайтесь представить себе человека девятнадцатого столетия — собаки, лошади, экипажи — медленный темп жизни. Затем двадцатый век. Темп ускоряется. Книги уменьшаются в объеме. Сокращенное издание. Пересказ. Экстракт. Не размазывать! Скорее к развязке!

— Скорее к развязке, — кивнула головой Милдред.


“Classics cut to fit fifteen-minute radio shows, then cut again to fill a two-minute book column, winding up at last as a tenor twelve-line dictionary resume. I exaggerate, of course. The dictionaries were for reference.

— Произведения классиков сокращаются до пятнадцатиминутной радиопередачи. Потом еще больше: одна колонка текста, которую можно пробежать за две минуты, потом еще: десять — двадцать строк для энциклопедического словаря. Я, конечно, преувеличиваю. Словари существовали для справок.

But many were those whose sole knowledge of Hamlet (you know the title certainly, Montag; it is probably only a faint rumour of a title to you, Mrs. Montag) whose sole knowledge, as I say, of Hamlet was a one-page digest in a book that claimed: ‘now at least you can read all the classics; keep up with your neighbours.’ Do you see? Out of the nursery into the college and back to the nursery; there's your intellectual pattern for the past five centuries or more.”

Но немало было людей, чье знакомство с «Гамлетом» — вы, Монтэг, конечно, хорошо знаете это название, а для вас, миссис Монтэг, это, наверно, так только, смутно знакомый звук, — так вот, немало было людей, чье знакомство с «Гамлетом» ограничивалось одной страничкой краткого пересказа в сборнике, который хвастливо заявлял: «Наконец-то вы можете прочитать всех классиков! Не отставайте от своих соседей». Понимаете? Из детской прямо в колледж, а потом обратно в детскую. Вот вам интеллектуальный стандарт, господствовавший последние пять или более столетий.

Mildred arose and began to move around the room, picking things up and putting them down. Beatty ignored her and continued

Милдред встала и начала ходить по комнате, бесцельно переставляя вещи с места на место.

Не обращая на нее внимания, Битти продолжал:


“Speed up the film, Montag, quick. Click? Pic? Look, Eye, Now, Flick, Here, There, Swift, Pace, Up, Down, In, Out, Why, How, Who, What, Where, Eh? Uh! Bang! Smack! Wallop, Bing, Bong, Boom! Digest-digests, digest-digest-digests. Politics? One column, two sentences, a headline! Then, in mid-air, all vanishes! Whirl man's mind around about so fast under the pumping hands of publishers, exploiters, broadcasters, that the centrifuge flings off all unnecessary, time-wasting thought!”

— А теперь быстрее крутите пленку, Монтэг! Быстрее! Клик! Пик! Флик. Сюда, туда, живей, быстрей, так, этак, вверх, вниз! Кто, что, где, как, почему? Эх! Ух! Бах, трах, хлоп, шлеп! Дзинь! Бом! Бум! Сокращайте, ужимайте! Пересказ пересказа! Экстракт из пересказа пересказов! Политика? Одна колонка, две фразы, заголовок! И через минуту все уже испарилось из памяти. Крутите человеческий разум в бешеном вихре, быстрей, быстрей! — руками издателей, предпринимателей, радиовещателей, так, чтобы центробежная сила вышвырнула вон все лишние, ненужные бесполезные мысли!..

Mildred smoothed the bedclothes. Montag felt his heart jump and jump again as she patted his pillow. Right now she was pulling at his shoulder to try to get him to move so she could take the pillow out and fix it nicely and put it back. And perhaps cry out and stare or simply reach down her hand and say, “What's this?” and hold up the hidden book with touching innocence.

Милдред подошла к постели и стала оправлять простыни. Сердце Монтэга дрогнуло и замерло, когда руки ее коснулись подушки. Вот она тормошит его за плечо хочет, чтобы он приподнялся, а она взобьет как следует подушку и снова положит ему за спину. И, может быть, вскрикнет и широко раскроет глаза или просто, сунув руку под подушку, спросит: «Что это?» — и с трогательной наивностью покажет спрятанную книгу.

“School is shortened, discipline relaxed, philosophies, histories, languages dropped, English and spelling gradually neglected, finally almost completely ignored. Life is immediate, the job counts, pleasure lies all about after work. Why learn anything save pressing buttons, pulling switches, fitting nuts and bolts?”

— Срок обучения в школах сокращается, дисциплина падает, философия, история, языки упразднены. Английскому языку и орфографии уделяется все меньше и меньше времени, и наконец эти предметы заброшены совсем. Жизнь коротка. Что тебе нужно? Прежде всего работа, а после работы развлечения, а их кругом сколько угодно, на каждом шагу, наслаждайтесь! Так зачем же учиться чему-нибудь, кроме умения нажимать кнопки, включать рубильники, завинчивать гайки, пригонять болты?

“Let me fix your pillow,” said Mildred.

“No!” whispered Montag,

— Дай я поправлю подушку, — сказала Милдред.

— Не надо, — тихо ответил Монтэг.


“The zipper displaces the button and a man lacks just that much time to think while dressing at. dawn, a philosophical hour, and thus a melancholy hour.”

Mildred said, “Here.”

“Get away,” said Montag.

— Застежка-молния заменила пуговицу, и вот уже нет лишней полминуты, чтобы над чем-нибудь призадуматься, одеваясь на рассвете, в этот философский и потому грустный час.

— Ну же, — повторила Милдред.

— Уйди, — ответил Монтэг.


“Life becomes one big pratfall, Montag; everything bang; boff, and wow!”

“Wow,” said Mildred, yanking at the pillow.

“For God's sake, let me be!” cried Montag passionately.

— Жизнь превращается в сплошную карусель, Монтэг. Все визжит, кричит, грохочет! Бац, бах, трах!

— Трах! — воскликнула Милдред, дергая подушку.

— Да оставь же меня наконец в покое! — в отчаянии воскликнул Монтэг.


Beatty opened his eyes wide.

Mildred's hand had frozen behind the pillow. Her fingers were tracing the book's outline and as the shape became familiar her face looked surprised and then stunned. Her mouth opened to ask a question...

Битти удивленно поднял брови. Рука Милдред застыла за подушкой. Пальцы ее ощупывали переплет книги, и по мере того, как она начала понимать, что это такое, лицо ее стало менять выражение — сперва любопытство, потом изумление... Губы ее раскрылись... Сейчас спросит...

“Empty the theatres save for clowns and furnish the rooms with glass walls and pretty colours running up and down the walls like confetti or blood or sherry or sauterne. You like baseball, don't you, Montag?”

“Baseball's a fine game.”

— Долой драму, пусть в театре останется одна клоунада, а в комнатах сделайте стеклянные стены, и пусть на них взлетают цветные фейерверки, пусть переливаются краски, как рой конфетти, или как кровь, или херес, или сотерн. Вы, конечно, любите бейсбол, Монтэг?

— Бейсбол — хорошая игра.


Now Beatty was almost invisible, a voice somewhere behind a screen of smoke

“What's this?” asked Mildred, almost with delight. Montag heaved back against her arms. “What's this here?”

Теперь голос Битти звучал откуда-то издалека, из-за густой завесы дыма.

— Что это? — почти с восторгом воскликнула Милдред. Монтэг тяжело навалился на ее руку. — Что это?


“Sit down!” Montag shouted. She jumped away, her hands empty. “We're talking!”

Beatty went on as if nothing had happened. “You like bowling, don't you, Montag?”

“Bowling, yes.”

— Сядь! —резко выкрикнул он. Милдред отскочила. Руки ее были пусты. — Не видишь, что ли, что мы разговариваем?

Битти продолжал, как нив чем не бывало:

— А кегли любите?

— Да.


“And golf?”

“Golf is a fine game.”

“Basketball?”

— А гольф?

— Гольф — прекрасная игра.

— Баскетбол?


“A fine game.”.

“Billiards, pool? Football?”

“Fine games, all of them.”

— Великолепная.

— Биллиард, футбол?

— Хорошие игры. Все хорошие.


“More sports for everyone, group spirit, fun, and you don't have to think, eh? Organize and organize and superorganize super-super sports. More cartoons in books. More pictures. The mind drinks less and less. Impatience. Highways full of crowds going somewhere, somewhere, somewhere, nowhere. The gasoline refugee. Towns turn into motels, people in nomadic surges from place to place, following the moon tides, living tonight in the room where you slept this noon and I the night before.”

Mildred went out of the room and slammed the door. The parlour “aunts” began to laugh at the parlour “uncles.”,

— Как можно больше спорта, игр, увеселений — пусть человек всегда будет в толпе, тогда ему не надо думать. Организуйте же, организуйте все новые и новые виды спорта, сверхорганизуйте сверхспорт! Больше книг с картинками. Больше фильмов. А пищи для ума все меньше. В результате неудовлетворенность. Какое-то беспокойство. Дороги запружены людьми, все стремятся куда-то, все равно куда. Бензиновые беженцы. Города превратились в туристские лагери, люди — в» орды кочевников, которые стихийно влекутся то туда, то сюда, как море во время прилива и отлива, — и вот сегодня он ночует в этой комнате, а перед тем ночевали вы, а накануне — я.

Милдред вышла, хлопнув дверью. В гостиной «тетушки» захохотали над «дядюшками».


“Now let's take up the minorities in our civilization, shall we? Bigger the population, the more minorities. Don't step on the toes of the dog?lovers, the cat?lovers, doctors, lawyers, merchants, chiefs, Mormons, Baptists, Unitarians, second?generation Chinese, Swedes, Italians, Germans, Texans, Brooklynites, Irishmen, people from Oregon or Mexico. The people in this book, this play, this TV serial are not meant to represent any actual painters, cartographers, mechanics anywhere. The bigger your market, Montag, the less you handle controversy, remember that! All the minor minor minorities with their navels to be kept clean. Authors, full of evil thoughts, lock up your typewriters.

— Возьмем теперь вопрос о разных мелких группах внутри нашей цивилизации. Чем больше население, тем больше таких групп. И берегитесь обидеть которую-нибудь из них — любителей собак или кошек, врачей, адвокатов, торговцев, начальников, мормонов, баптистов, унитариев, потомков китайских, шведских, итальянских, немецких эмигрантов, техасцев, бруклинцев, ирландцев, жителей штатов Орегон или Мехико. Герои книг, пьес, телевизионных передач не должны напоминать подлинно существующих художников, картографов, механиков. Запомните, Монтэг, чем шире рынок, тем тщательнее надо избегать конфликтов. Все эти группы и группочки, созерцающие собственный пуп, — не дай бог как-нибудь их задеть! Злонамеренные писатели, закройте свои пишущие машинки!

They did. Magazines became a nice blend of vanilla tapioca. Books, so the damned snobbish critics said, were dishwater. No wonder books stopped selling, the critics said. But the public, knowing what it wanted, spinning happily, let the comic?books survive. And the three?dimensional sex?magazines, of course.

Ну что ж, они так и сделали. Журналы превратились в разновидность ванильного сиропа. Книги — в подслащенные помои. Так, по крайней мере, утверждали критики, эти заносчивые снобы. Не удивительно, говорили они, что книг никто не покупает. Но читатель прекрасно знал, что ему нужно, и, кружась в вихре веселья, он оставил себе комиксы. Ну и, разумеется, эротические журналы.

There you have it, Montag. It didn't come from the Government down. There was no dictum, no declaration, no censorship, to start with, no! Technology, mass exploitation, and minority pressure carried the trick, thank God. Today, thanks to them, you can stay happy all the time, you are allowed to read comics, the good old confessions, or trade?journals.”

Так-то вот, Монтэг. И все это произошло без всякого вмешательства сверху, со стороны правительства. Не с каких-либо предписаний это началось, не с приказов или цензурных ограничений. Нет! Техника, массовость потребления и нажим со стороны этих самых групп — вот что, хвала господу, привело к нынешнему положению. Теперь благодаря им вы можете всегда быть счастливы: читайте себе на здоровье комиксы, разные там любовные исповеди и торгово-рекламные издания.

“Yes, but what about the firemen, then?” asked Montag.

“Ah.” Beatty leaned forward in the faint mist of smoke from his pipe. “What more easily explained and natural? With school turning out more runners, jumpers, racers, tinkerers, grabbers, snatchers, fliers, and swimmers instead of examiners, critics, knowers, and imaginative creators, the word ‘intellectual,’ of course, became the swear word it deserved to be. You always dread the unfamiliar.

— Но при чем тут пожарные? — спросил Монтэг.

— А, — Битти наклонился вперед, окруженный легким облаком табачного дыма. — Ну, это очень просто. Когда школы стали выпускать все больше и больше бегунов, прыгунов, скакунов, пловцов, любителей ковыряться в моторах, летчиков, автогонщиков вместо исследователей, критиков, ученых и людей искусства, слово «интеллектуальный» стало бранным словом, каким ему и надлежит быть. Человек не терпит того, что выходит за рамки обычного.


Surely you remember the boy in your own school class who was exceptionally ‘bright,’ did most of the reciting and answering while the others sat like so many leaden idols, hating him. And wasn't it this bright boy you selected for beatings and tortures after hours? Of course it was.

Вспомните-ка, в школе в одном классе с вами был, наверное, какой-нибудь особо одаренный малыш? Он лучше всех читал вслух и чаще всех отвечал на уроках, а другие сидели, как истуканы, и ненавидели его от всего сердца? И кого же вы колотили и всячески истязали после уроков, как не этого мальчишку?

We must all be alike. Not everyone born free and equal, as the Constitution says, but everyone made equal. Each man the image of every other; then all are happy, for there are no mountains to make them cower, to judge themselves against. So! A book is a loaded gun in the house next door. Burn it. Take the shot from the weapon.

Мы все должны быть одинаковыми. Не свободными и равными от рождения, как сказано в конституции, а просто мы все должны стать одинаковыми. Пусть люди станут похожи друг на друга как две капли воды, тогда все будут счастливы, ибо не будет великанов, рядом с которыми другие почувствуют свое ничтожество. Вот! А книга — это заряженное ружье в доме соседа. Сжечь ее! Разрядить ружье!

Breach man's mind. Who knows who might be the target of the well?read man? Me? I won't stomach them for a minute. And so when houses were finally fireproofed completely, all over the world (you were correct in your assumption the other night) there was no longer need of firemen for the old purposes.

Надо обуздать человеческий разум. Почем знать, кто завтра станет очередной мишенью для начитанного человека? Может быть, я? Но я не выношу эту публику? И вот, когда дома во всем мире стали строить из несгораемых материалов и отпала необходимость в той работе, которую раньше выполняли пожарные (раньше они тушили пожары, в этом, Монтэг, вы вчера были правы),

They were given the new job, as custodians of our peace of mind, the focus of our understandable and rightful dread of being inferior; official censors, judges, and executors. That's you, Montag, and that's me.”

тогда на пожарных возложили новые обязанности — их сделали хранителями нашего спокойствия. В них, как в фокусе, сосредоточился весь наш вполне понятный и законный страх оказаться ниже других. Они стали нашими официальными цензорами, судьями и исполнителями приговоров. Это — вы, Монтэг, и это — я.

The door to the parlour opened and Mildred stood there looking in at them, looking at Beatty and then at Montag. Behind her the walls of the room were flooded with green and yellow and orange fireworks sizzling and bursting to some music composed almost completely of trap?drums, tom?toms, and cymbals. Her mouth moved and she was saying something but the sound covered it.

Beatty knocked his pipe into the palm of his pink hand, studied the ashes as if they were a symbol to be diagnosed and searched for meaning.

Дверь из гостиной открылась, и на пороге появилась Милдред. Она поглядела на Битти, потом на Монтэга. Позади нее на стенах гостиной шипели и хлопали зеленые, желтые и оранжевые фейерверки под аккомпанемент барабанного боя, глухих ударов там-тама и звона цимбал. Губы Милдред двигались, она что-то говорила, но шум заглушал ее слова.

Битти вытряхнул пепел из трубки на розовую ладонь и принялся его разглядывать, словно в этом пепле заключен был некий таинственный смысл, в который надлежало проникнуть.


“You must understand that our civilization is so vast that we can't have our minorities upset and stirred. Ask yourself, What do we want in this country, above all? People want to be happy, isn't that right? Haven't you heard it all your life? I want to be happy, people say. Well, aren't they? Don't we keep them moving, don't we give them fun? That's all we live for, isn't it? For pleasure, for titillation? And you must admit our culture provides plenty of these.”

“Yes.”

— Вы должны понять, сколь огромна наша цивилизация. Она так велика, что мы не можем допустить волнений и недовольства среди составляющих ее групп. Спросите самого себя: чего мы больше всего жаждем? Быть счастливыми, ведь так? Всю жизнь вы только это и слышали. Мы хотим быть счастливыми, говорят люди. Ну и разве они не получили то, чего хотели? Разве мы не держим их в вечном движении, не предоставляем им возможности развлекаться? Ведь человек только для того и существует. Для удовольствий, для острых ощущений. И согласитесь, что наша культура щедро предоставляет ему такую возможность.

— Да.


Montag could lip?read what Mildred was saying in the doorway. He tried not to look at her mouth, because then Beatty might turn and read what was there, too.

По движению губ Милдред Монтэг догадывался, о чем она говорит, стоя в дверях. Но он старался не глядеть на нее, так как боялся, что Битти обернется и тоже все поймет.

“Coloured people don't like Little Black Sambo. Burn it. White people don't feel good about Uncle Tom's Cabin. Burn it. Someone's written a book on tobacco and cancer of the lungs? The cigarette people are weeping? Bum the book. Serenity, Montag. Peace, Montag. Take your fight outside. Better yet, into the incinerator. Funerals are unhappy and pagan? Eliminate them, too. Five minutes after a person is dead he's on his way to the Big Flue, the Incinerators serviced by helicopters all over the country. Ten minutes after death a man's a speck of black dust. Let's not quibble over individuals with memoriams. Forget them. Burn them all, burn everything. Fire is bright and fire is clean.”

— Цветным не нравится книга «Маленький черный Самбо». Сжечь ее. Белым неприятна «Хижина дяди Тома». Сжечь и ее тоже. Кто-то написал книгу о том, что курение предрасполагает к раку легких. Табачные фабриканты в панике. Сжечь эту книгу. Нужна безмятежность, Монтэг, спокойствие. Прочь все, что рождает тревогу. В печку! Похороны нагоняют уныние — это языческий обряд. Упразднить похороны. Через пять минут после кончины человек уже на пути в «большую трубу». Крематории обслуживаются геликоптерами. Через десять минут после смерти от человека остается щепотка черной пыли. Не будем оплакивать умерших. Забудем их. Жгите, жгите все подряд. Огонь горит ярко, огонь очищает.

The fireworks died in the parlour behind Mildred. She had stopped talking at the same time; a miraculous coincidence. Montag held his breath.

“There was a girl next door,” he said, slowly. “She's gone now, I think, dead. I can't even remember her face. But she was different. How?how did she happen?”

Фейерверки за спиной у Милдред погасли. И одновременно — какое счастливое совпадение! — перестали двигаться губы Милдред. Монтэг с трудом перевел дух.

— Тут, по соседству, жила девушка, — медленно проговорил он. — Ее уже нет. Кажется, она умерла. Я даже хорошенько не помню ее лица. Но она была не такая. Как... как это могло случиться?


Beatty smiled. “Here or there, that's bound to occur. Clarisse McClellan? We've a record on her family. We've watched them carefully. Heredity and environment are funny things. You can't rid yourselves of all the odd ducks in just a few years. The home environment can undo a lot you try to do at school.

Битти улыбнулся.

— Время от времени случается — то там, то тут. Это Кларисса Маклеллан, да? Ее семья нам известна. Мы держим их под надзором. Наследственность и среда — это, я вам скажу, любопытная штука. Не так-то просто избавиться от всех чудаков, за несколько лет этого не сделаешь. Домашняя среда может свести на нет многое из того, что пытается привить школа.


That's why we've lowered the kindergarten age year after year until now we're almost snatching them from the cradle. We had some false alarms on the McClellans, when they lived in Chicago. Never found a book. Uncle had a mixed record; anti?social. The girl? She was a time bomb.

Вот почему мы все время снижали возраст для поступления в детские сады. Теперь выхватываем ребятишек чуть не из колыбели. К нам уже поступали сигналы о Маклелланах, еще когда они жили в Чикаго, но сигналы все оказались ложными. Книг у них мы не нашли. У дядюшки репутация неважная, необщителен А что касается девушки, то это была бомба замедленного действия.

The family had been feeding her subconscious, I'm sure, from what I saw of her school record. She didn't want to know how a thing was done, but why. That can be embarrassing. You ask Why to a lot of things and you wind up very unhappy indeed, if you keep at it. The poor girl's better off dead.”

“Yes, dead.”

Семья влияла на ее подсознание, в этом я убедился, просмотрев ее школьную характеристику. Ее интересовало не то, как делается что-нибудь, а для чего и почему. А подобная любознательность опасна. Начни только спрашивать почему да зачем, и если вовремя не остановиться, то конец может быть очень печальный. Для бедняжки лучше, что она умерла.

— Да, она умерла.


“Luckily, queer ones like her don't happen, often. We know how to nip most of them in the bud, early. You can't build a house without nails and wood. If you don't want a house built, hide the nails and wood. If you don't want a man unhappy politically, don't give him two sides to a question to worry him; give him one. Better yet, give him none. Let him forget there is such a thing as war. If the Government is inefficient, top?heavy, and tax?mad, better it be all those than that people worry over it.

— К счастью, такие, как она, встречаются редко. Мы умеем вовремя подавлять подобные тенденции. В самом раннем возрасте.Без досок и гвоздей дом не построишь, и если не хочешь, чтобы дом был построен, спрячь доски и гвозди. Если не хочешь, чтобы человек расстраивался из-за политики, не давай ему возможности видеть обе стороны вопроса. Пусть видит только одну, а еще лучше — ни одной. Пусть забудет, что есть на свете такая вещь, как война. Если правительство плохо, ни черта не понимает, душит народ налогами, — это все-таки лучше, чем если народ волнуется.

Peace, Montag. Give the people contests they win by remembering the words to more popular songs or the names of state capitals or how much corn Iowa grew last year. Cram them full of non?combustible data, chock them so damned full of ‘facts’ they feel stuffed, but absolutely ‘brilliant’ with information.

Спокойствие, Монтэг, превыше всего! Устраивайте разные конкурсы, например: кто лучше помнит слова популярных песенок, кто может назвать все главные города штатов или кто знает, сколько собрали зерна в штате Айова в прошлом году. Набивайте людям головы цифрами, начиняйте их безобидными фактами, пока их не затошнит, — ничего, зато им будет казаться, что они очень образованные.

Then they'll feel they're thinking, they'll get a sense of motion without moving. And they'll be happy, because facts of that sort don't change. Don't give them any slippery stuff like philosophy or sociology to tie things up with. That way lies melancholy.

У них даже будет впечатление, что они мыслят, что они движутся вперед, хоть на самом деле они стоят на месте. И люди будут счастливы, ибо «факты», которыми они напичканы, это нечто неизменное. Но не давайте им такой скользкой материи, как философия или социология. Не дай бог, если они начнут строить выводы и обобщения. Ибо это ведет к меланхолии!

Any man who can take a TV wall apart and put it back together again, and most men can nowadays, is happier than any man who tries to slide?rule, measure, and equate the universe, which just won't be measured or equated without making man feel bestial and lonely. I know, I've tried it; to hell with it.

Человек, умеющий разобрать и собрать телевизорную стену, — а в наши дни большинство это умеет, — куда счастливее человека, пытающегося измерить и исчислить вселенную, ибо нельзя ее ни измерить, ни исчислить, не ощутив при этом, как сам ты ничтожен и одинок. Я знаю, я пробовал! Нет, к черту!

So bring on your clubs and parties, your acrobats and magicians, your dare-devils, jet cars, motor?cycle helicopters, your sex and heroin, more of everything to do with automatic reflex. If the drama is bad, if the film says nothing, if the play is hollow, sting me with the theremin, loudly. I'll think I'm responding to the play, when it's only a tactile reaction to vibration. But I don't care. I just like solid entertainment.”

Beatty got up.

Подавайте нам увеселения, вечеринки, акробатов и фокусников, отчаянные трюки, реактивные автомобили, мотоциклы-геликоптеры, порнографию и наркотики. Побольше такого, что вызывает простейшие автоматические рефлексы! Если драма бессодержательна, фильм пустой, а комедия бездарна, дайте мне дозу возбуждающего — ударьте по нервам оглушительной музыкой! И мне будет казаться, что я реагирую на пьесу, тогда как это всего-навсего механическая реакция на звуковолны. Но мне-то все равно. Я люблю, чтобы меня тряхнуло как следует. Битти встал.

“I must be going. Lecture's over. I hope I've clarified things. The important thing for you to remember, Montag, is we're the Happiness Boys, the Dixie Duo, you and I and the others. We stand against the small tide of those who want to make everyone unhappy with conflicting theory and thought. We have our fingers in the dyke. Hold steady. Don't let the torrent of melancholy and drear philosophy drown our world. We depend on you. I don't think you realize how important you are, to our happy world as it stands now.”

— Ну, мне пора. Лекция окончена. Надеюсь, я вам все разъяснил. Главное, Монтэг, запомните — мы борцы за счастье-вы, я и другие. Мы охраняем человечество от той ничтожной кучки, которая своими противоречивыми идеями и теориями хочет сделать всех несчастными. Мы сторожа на плотине. Держитесь крепче Монтэг! Следите, чтобы поток меланхолии и мрачной философии не захлестнул наш мир. На вас вся наша надежда! Вы даже не понимаете, как вы нужны, как мы с вами нужны в этом счастливом мире сегодняшнего дня.

Beatty shook Montag's limp hand. Montag still sat, as if the house were collapsing about him and he could not move, in the bed. Mildred had vanished from the door.

Битти пожал безжизненную руку Монтэга. Тот неподвижно сидел в постели. Казалось, обрушься сейчас потолок ему на голову, он не шелохнется. Милдред уже не было в дверях.

“One last thing,” said Beatty. “At least once in his career, every fireman gets an itch. What do the books say, he wonders. Oh, to scratch that itch, eh? Well, Montag, take my word for it, I've had to read a few in my time, to know what I was about, and the books say nothing!

— Еще одно напоследок, — сказал Битти. — У каждого пожарника хотя бы раз за время его служебной карьеры бывает такая минута: его вдруг охватывает любопытство. Вдруг захочется узнать: да что же такое написано в этих книгах? И так, знаете, захочется, что нет сил бороться. Ну так вот что, Монтэг, уж- вы поверьте, мне в свое время немало пришлось прочитать книг — для ориентировки, и я вам говорю: в книгах ничего нет!

Nothing you can teach or believe. They're about non?existent people, figments of imagination, if they're fiction. And if they're non?fiction, it's worse, one professor calling another an idiot, one philosopher screaming down another's gullet. All of them running about, putting out the stars and extinguishing the sun. You come away lost.”

Ничего такого, во что можно бы поверить, чему стоило бы научить других. Если это беллетристика, там рассказывается о людях, которых никогда не было на свете, чистый вымысел! А если это научная литература, так еще хуже:-один ученый обзывает другого идиотом, один философ старается перекричать другого. И все суетятся и мечутся, стараются потушить звезды и погасить солнце. Почитаешь — голова кругом пойдет.

“Well, then, what if a fireman accidentally, really not, intending anything, takes a book home with him?”

Montag twitched. The open door looked at him with its great vacant eye.

— А что, если пожарник случайно, без всякого злого умысла унесет с собой книгу? — Нервная дрожь пробежала по лицу Монтэга. Открытая дверь глядела на него, словно огромный пустой глаз.

“A natural error. Curiosity alone,” said Beatty. “We don't get over?anxious or mad. We let the fireman keep the book twenty?four hours. If he hasn't burned it by then, we simply come and burn it for him.”

“Of course.” Montag's mouth was dry.

— Вполне объяснимый поступок. Простое любопытство, не больше, — ответил Битти. — Мы из-за этого не тревожимся и не приходим в ярость. Позволяем ему сутки держать у себя книгу. Если через сутки он сам ее не сожжет, мы это сделаем за него.

— Да. Понятно.. — Во рту у Монтэга пересохло.


“Well, Montag. Will you take another, later shift, today? Will we see you tonight perhaps?”

“I don't know,” said Montag.

“What?” Beatty looked faintly surprised.

Montag shut his eyes. “I'll be in later. Maybe.”

— Ну вот и все, Монтэг. Может, хотите сегодня выйти попозже, в ночную смену? Увидимся с вами сегодня?

— Не знаю, — ответил Монтэг.

— Как? — На лице Битти отразилось легкое удивление.

Монтэг закрыл глаза.

— Может быть, я и приду. Попозже.


“We'd certainly miss you if you didn't show,” said Beatty, putting his pipe in his pocket thoughtfully.

I'll never come in again, thought Montag.

“Get well and keep well,” said Beatty.

He turned and went out through the open door.

— Жаль, если сегодня не придете, — сказал Битти в раздумье, пряча трубку в карман.

«Я никогда больше не приду», — подумал Монтэг.

— Ну, поправляйтесь, — сказал Битти. — Выздоравливайте. — И, повернувшись, вышел через открытую дверь.


Montag watched through the window as Beatty drove away in his gleaming yellow?flame?coloured beetle with the black, char?coloured tyres.

Across the street and down the way the other houses stood with their flat fronts. What was it Clarisse had said one afternoon? “No front porches. My uncle says there used to be front porches. And people sat there sometimes at night, talking when they wanted to talk, rocking, and not talking when they didn't want to talk. Sometimes they just sat there and thought about things, turned things over. My uncle says the architects got rid of the front porches because they didn't look well.

Монтэг видел в окно, как отъехал Битти в своем сверкающем огненно-желтом с черными, как уголь, шинами жуке-автомобиле.

Из окна была видна улица и дома с плоскими фасадами. Что это Кларисса однажды сказала о них? Да: «Больше нет крылечек на фасаде. А дядя говорит, что прежде дома были с крылечками. И по вечерам люди сидели у себя на крыльце, разговаривали друг с другом, если им хотелось, а нет, так молчали, покачиваясь в качалках. Просто сидели и думали о чем-нибудь. Архитекторы уничтожили крылечки, потому что они будто бы портят фасад.


But my uncle says that was merely rationalizing it; the real reason, hidden underneath, might be they didn't want people sitting like that, doing nothing, rocking, talking; that was the wrong kind of social life. People talked too much. And they had time to think. So they ran off with the porches. And the gardens, too. Not many gardens any more to sit around in. And look at the furniture. No rocking?chairs any more. They're too comfortable. Get people up and running around. My uncle says... and... my uncle... and... my uncle...” Her voice faded.

Но дядя говорит, что это только отговорка, а на самом деле нельзя было допускать, чтобы люди вот так сидели на крылечках, отдыхали, качались в качалках, беседовали. Это вредное времяпрепровождение. Люди слишком много разговаривали. И у них было время думать. Поэтому крылечки решили уничтожить. И сады тоже. Возле домов нет больше садиков, где можно посидеть. А посмотрите на мебель! Кресло-качалка исчезло. Оно слишком удобно. Надо, чтобы люди больше двигались. Дядя говорит... дядя говорит... дядя...» Голос Клариссы умолк.

Montag turned and looked at his wife, who sat in the middle of the parlour talking to an announcer, who in turn was talking to her. “Mrs. Montag,” he was saying. This, that and the other. “Mrs. Montag?” Something else and still another. The converter attachment, which had cost them one hundred dollars, automatically supplied her name whenever the announcer addressed his anonymous audience, leaving a blank where the proper syllables could be filled in. A special spot?wavex?scrambler also caused his televised image, in the area immediately about his lips, to mouth the vowels and consonants beautifully. He was a friend, no doubt of it, a good friend.

Монтэг отвернулся от окна и взглянул на жену, она сидела в гостиной и разговаривала с диктором, а тот, в свою очередь, обращался к ней. «Миссис Монтэг», — говорил диктор, — и еще какие-то слова. — «Миссис Монтэг» — и еще что-то. Специальный прибор, обошедшийся им в сто долларов, в нужный момент автоматически произносил имя его жены. Обращаясь к своей аудитории, диктор делал паузу и в каждом доме в этот момент прибор произносил имя хозяев, а другое специальное приспособление соответственно изменяло на телевизионном экране движение губ и мускулов лица диктора. Диктор был другом дома, близким и хорошим знакомым...

“Mrs. Montag?now look right here.”

Her head turned. Though she quite obviously was not listening.

Montag said, “It's only a step from not going to work today to not working tomorrow, to not working at the firehouse ever again.”,

«Миссис Монтэг, а теперь взгляните сюда». Милдред повернула голову, хотя было совершенно очевидно, что она не слушает. Монтэг сказал:

— Стоит сегодня не пойти на работу — и уже можно не ходить и завтра, можно не ходить совсем.


“You are going to work tonight, though, aren't you?” said Mildred.

“I haven't decided. Right now I've got an awful feeling I want to smash things and kill things:'

“Go take the beetle.”

“No thanks.”

— Но ты ведь пойдешь сегодня? — воскликнула Милдред.

— Я еще не решил. Пока у меня только одно желание — это ужасное чувство! — хочется все ломать и разрушать.

— Возьми автомобиль. Поезжай, проветрись.

— Нет, спасибо.


“The keys to the beetle are on the night table. I always like to drive fast when I feel that way. You get it up around ninetyfive and you feel wonderful. Sometimes I drive all night and come back and you don't know it. It's fun out in the country. You hit rabbits, sometimes you hit dogs. Go take the beetle.”

— Ключи от машины на ночном столике. Когда у меня бывает такое состояние, я всегда кажусь в машину и еду куда глаза глядят, -только побыстрей. Доведешь до девяноста пяти миль в час — и великолепно помогает. Иногда всю ночь катаюсь, возвращаюсь домой под утро, а ты не знаешь ничего. За городом хорошо. Иной раз под колеса кролик попадет, а то и собака. Возьми машину.

“No, I don't want to, this time. I want to hold on to this funny thing. God, it's gotten big on me. I don't know what it is. I'm so damned unhappy, I'm so mad, and I don't know why I feel like I'm putting on weight. I feel fat. I feel like I've been saving up a lot of things, and don't know what. I might even start reading books.”

— Нет, сегодня не надо. .Я не хочу, чтобы это чувство рассеивалось. О черт, что-то кипит во мне! Не понимаю, что это такое. Я так ужасно несчастлив, я так зол, сам не знаю почему. Мне кажется, я пухну, я разбухаю. Как будто я слишком многое держал в себе... Но что, я не знаю. Я, может быть, даже начну читать книги.

“They'd put you in jail, wouldn't they?” She looked at him as if he were behind the glass wall.

He began to put on his clothes, moving restlessly about the bedroom.

— Но ведь тебя посадят в тюрьму. — Она посмотрела на него так, словно между ними была стеклянная стена. Он начал одеваться, беспокойно бродя по комнате.

“Yes, and it might be a good idea. Before I hurt someone. Did you hear Beatty? Did you listen to him? He knows all the answers. He's right. Happiness is important. Fun is everything. And yet I kept sitting there saying to myself, I'm not happy, I'm not happy.”

“I am.” Mildred's mouth beamed. “And proud of it.”

— Ну и пусть. Может, так и надо, посадить меня, пока я еще кого-нибудь не покалечил. Ты слышала Битти? Слышала, что он говорит? У него на все есть ответ. И он прав. Быть счастливым — это очень важно. Веселье — это все. А я слушал его и твердил про себя: нет, я несчастлив, я несчастлив.

— А я счастлива, — рот Милдред растянулся в ослепительной улыбке. — И горжусь этим!


“I'm going to do something,” said Montag. “I don't even know what yet, but I'm going to do something big.”

“I'm tired of listening to this junk,” said Mildred, turning from him to the announcer again

Montag touched the volume control in the wall and the announcer was speechless.

— Я должен что-то сделать, — сказал Монтэг. — Не знаю что. Но что-то очень важное.

— Мне надоело слушать эту чепуху, — промолвила Милдред и снова повернулась к диктору. Монтэг тронул регулятор на стене, и диктор умолк.


“Millie?” He paused. “This is your house as well as mine. I feel it's only fair that I tell you something now. I should have told you before, but I wasn't even admitting it to myself. I have something I want you to see, something I've put away and hid during the past year, now and again, once in a while, I didn't know why, but I did it and I never told you.”

— Милли! — начал Монтэг и остановился. — Это ведь и твой дом тоже, не только мой. И, чтобы быть честным, я должен тебе рассказать. Давно надо было это сделать, но я даже самому себе боялся признаться. Я покажу тебе то, что я целый год тут прятал. Целый год собирал, по одной, тайком. Сам не знаю, зачем я это делал, но вот, одним словом, сделал, а тебе так и не сказал...

He took hold of a straight?backed chair and moved it slowly and steadily into the hall near the front door and climbed up on it and stood for a moment like a statue on a pedestal, his wife standing under him, waiting. Then he reached up and pulled back the grille of the air?conditioning system and reached far back inside to the right and moved still another sliding sheet of metal and took out a book.

Он взял стул с прямой спинкой, не спеша отнес его в переднюю, поставил у стены возле входной двери, взобрался на него. С минуту постоял неподвижно, как статуя на пьедестале, а Милдред стояла рядом, глядя на него снизу вверх, и ждала. Затем он отодвинул вентиляционную решетку в стене, глубоко засунул руку в вентиляционную трубу, нащупал и отодвинул еще одну решетку и достал книгу.

Without looking at it he dropped it to the floor. He put his hand back up and took out two books and moved his hand down and dropped the two books to the floor. He kept moving his hand and dropping books, small ones, fairly large ones, yellow, red, green ones. When he was done he looked down upon some twenty books lying at his wife's feet.

“I'm sorry,” he said. “I didn't really think. But now it looks as if we're in this together.”

Не глядя, бросил ее на пол. Снова засунул руку, вытащил еще две книги и тоже бросил на пол. Он вынимал книги одну за другой и бросал их на пол: маленькие, большие, в желтых, красных, зеленых переплетах. Когда он вытащил последнюю, у ног Милдред лежало не менее двадцати книг.

— Прости меня, — сказал он. — Я сделал это не подумав. А теперь похоже, что мы с тобой оба запутались в эту историю.


Mildred backed away as if she were suddenly confronted by a pack of mice that had come up out of the floor. He could hear her breathing rapidly and her face was paled out and her eyes were fastened wide. She said his name over, twice, three times. Then moaning, she ran forward, seized a book and ran toward the kitchen incinerator.

Милдред отшатнулась, словно увидела перед собой стаю мышей, выскочивших из-под пола. Монтэг слышал ее прерывистое дыхание, видел ее побледневшее лицо, застывшие широко открытые глаза. Она повторяла его имя — еще и еще раз, — затем с жалобным стоном метнулась к книгам, схватила одну и бросилась в кухню к печке для сжигания мусора.

He caught her, shrieking. He held her and she tried to fight away from him, scratching.

“No, Millie, no! Wait! Stop it, will you? You don't know... stop it!” He slapped her face, he grabbed her again and shook her.

She said his name and began to cry.

Монтэг схватил ее. Она завизжала и, царапаясь, стала вырываться.

— Нет, Милли, нет! Подожди! Перестань, прошу тебя. Ты ничего не знаешь... Да перестань же!.. — он ударил ее по лицу и, схватив за плечи, встряхнул.

Губы ее снова произнесли его имя, и она заплакала.


“Millie!” he said. “Listen. Give me a second, will you? We can't do anything. We can't burn these. I want to look at them, at least look at them once. Then if what the Captain says is true, we'll burn them together, believe me, we'll burn them together. You must help me.” He looked down into her face and took hold of her chin and held her firmly. He was looking not only at her, but for himself and what he must do, in her face.

— Милли! — сказал он. — Выслушай меня. Одну секунду! Умоляю! Теперь уж ничего не поделаешь. Нельзя их сейчас жечь. Я хочу сперва заглянуть в них, понимаешь, заглянуть хоть разок. И если брандмейстер прав, мы вместе сожжем их. Даю тебе слово, мы вместе их сожжем! Ты должна помочь мне, Милли! —Он заглянул ей в лицо. Взял ее за подбородок. Вглядываясь в еелицо, он искал в нем себя, искал ответ на вопрос, что ему делать.

“Whether we like this or not, we're in it. I've never asked for much from you in all these years, but I ask it now, I plead for it. We've got to start somewhere here, figuring out why we're in such a mess, you and the medicine at night, and the car, and me and my work. We're heading right for the cliff, Millie. God, I don't want to go over. This isn't going to be easy. We haven't anything to go on, but maybe we can piece it out and figure it and help each other.

— Хочешь не хочешь, а мы все равно уже запутались. Я ни о чем не просил тебя все эти годы, но теперь я прошу, я умоляю. Мы должны наконец разобраться, почему все так получилось — ты и эти пилюли и безумные поездки в автомобиле по ночам, я и моя работа. Мы катимся в пропасть, Милли! Но я не хочу, черт возьми! Нам будет нелегко, мы даже не знаем, с чего начать, но попробуем как-нибудь разобраться, обдумать все это, помочь друг другу.

I need you so much right now, I can't tell you. If you love me at all you'll put up with this, twenty?four, forty?eight hours, that's all I ask, then it'll be over. I promise, I swear! And if there is something here, just one little thing out of a whole mess of things, maybe we can pass it on to someone else.”

Мне так нужна твоя помощь, Милли, именно сейчас! Мне даже трудно передать тебе, как нужна! Если ты хоть капельку меня любишь, то потерпишь день, два. Вот все, о чем я тебя прошу, — и на том все кончится! Я обещаю, я клянусь тебе! И если есть хоть что-нибудь толковое в этих книгах, хоть крупица разума среди хаоса, может быть, мы сможем передать ее другим.

She wasn't fighting any more, so he let her go. She sagged away from him and slid down the wall, and sat on the floor looking at the books. Her foot touched one and she saw this and pulled her foot away.

Милдред больше не сопротивлялась, и он отпустил ее. Она отшатнулась к стене, обессиленно прислонилась к ней, потом тяжело сползла на пол. Она молча сидела на полу, глядя на разбросанные книги. Нога ее коснулась одной из них, и она поспешно отдернула ногу.

“That woman, the other night, Millie, you weren't there. You didn't see her face. And Clarisse. You never talked to her. I talked to her. And men like Beatty are afraid of her. I can't understand it. Why should they be so afraid of someone like her? But I kept putting her alongside the firemen in the house last night, and I suddenly realized I didn't like them at all, and I didn't like myself at all any more. And I thought maybe it would be best if the firemen themselves were burnt.”

— Эта женщина вчера... Ты не была там, Милли, ты не видела ее лица. И Кларисса... Ты никогда не говорила с ней. А я говорил. Такие люди, как Битти, боятся ее. Не понимаю! Почему они боятся Клариссы и таких, как Кларисса? Но вчера на дежурстве я начал сравнивать ее с пожарниками на станции и вдруг понял, что ненавижу их, ненавижу самого себя. Я подумал. что, может быть, лучше всего было бы сжечь самих пожарных.

“Guy!”

The front door voice called softly:

“Mrs. Montag, Mrs. Montag, someone here, someone here, Mrs. Montag, Mrs. Montag, someone here.”

Softly.

They turned to stare at the door and the books toppled everywhere, everywhere in heaps.

— Гай!

Рупор у входной двери тихо забормотал: «Миссис Монтэг, миссис Монтэг, к вам пришли, к вам пришли»

Тишина.

Они испуганно смотрели на входную дверь, на книги, валявшиеся на полу.


“Beatty!” said Mildred.

“It can't be him.”

“He's come back!” she whispered.

— Битти! — промолвила Милдред.

— Не может быть. Это не он.

— Он вернулся! — прошептала она.


The front door voice called again softly. “Someone here...”

“We won't answer.” Montag lay back against the wall and then slowly sank to a crouching position and began to nudge the books, bewilderedly, with his thumb, his forefinger. He was shivering and he wanted above all to shove the books up through the ventilator again, but he knew he could not face Beatty again. He crouched and then he sat and the voice of the front door spoke again, more insistently. Montag picked a single small volume from the floor.

И Снова мягкий голос из рупора: «... к вам пришли».

— Не надо открывать.

Монтэг прислонился к стене, затем медленно опустился на корточки и стал растерянно перебирать книги, хватая то одну, то другую, сам не понимая, что делает. Он весь дрожал, и больше всего ему хотелось снова запрятать их в вентилятор. Но он знал, что встретиться еще раз с брандмейстером Битти он не в силах. Он сидел на корточках, потом просто сел на пол, и тут уже более настойчиво прозвучал голос рупора у двери. Монтэг поднял с полу маленький томик.


“Where do we begin?” He opened the book half?way and peered at it. “We begin by beginning, I guess.”

“He'll come in,” said Mildred, “and burn us and the books!”

— С чего мы начнем? — Он раскрыл книгу на середине и заглянул в нее. — Думаю, надо начать с начала...

— Он войдет, — сказала Милдред, — и сожжет нас вместе с книгами.


The front door voice faded at last. There was a silence. Montag felt the presence of someone beyond the door, waiting, listening. Then the footsteps going away down the walk and over the lawn.

Рупор у двери наконец умолк. Тишина. Монтэг чувствовал чье-то присутствие за дверью: кто-то стоял, ждал, прислушивался. Затем послышались шаги. Они удалялись. По дорожке. Потом через лужайку...

“Let's see what this is,” said Montag.

He spoke the words haltingly and with a terrible selfconsciousness. He read a dozen pages here and there and came at last to this:

— Посмотрим, что тут написано, — сказал Монтэг. Он выговорил это с трудом, запинаясь, словно его сковывал жестокий стыд. Он пробежал глазами с десяток страниц, перескакивая с одного на другое, пока наконец не остановился на следующих строках:

“It is computed that eleven thousand persons have at several times suffered death rather than submit to break eggs at the smaller end.”

Mildred sat across the hall from him. “What does it mean? It doesn't mean anything! The Captain was right!”

“Here now,” said Montag. “We'll start over again, at the beginning.”

«Установлено, что за все это время не меньше одиннадцати тысяч человек пошли на казнь, лишь бы не подчиняться повелению разбивать яйца с острого конца».

Милдред сидела напротив.

— Что это значит? В этом же нет никакого смысла! Брандмейстер был прав!

— Нет, подожди, — ответил Монтэг. — Начнем опять. Начнем с самого начала.










PART II

THE SIEVE AND THE SAND

Часть 2. СИТО И ПЕСОК



THEY read the long afternoon through, while the cold November rain fell from the sky upon the quiet house. They sat in the hall because the parlour was so empty and grey-looking without its walls lit with orange and yellow confetti and sky-rockets and women in gold-mesh dresses and men in black velvet pulling one-hundred-pound rabbits from silver hats. The parlour was dead and Mildred kept peering in at it with a blank expression as Montag paced the floor and came back and squatted down and read a page as many as ten times, aloud.

Весь долгий день они читали, а холодный ноябрьский дождь падал с неба на притихший дом. Они читали в передней. Гостиная казалась пустой и серой. На ее умолкших стенах не играла радуга конфетти, не сверкали огнями фейерверки, не было женщин в платьях из золотой мишуры, и мужчины в черных бархатных костюмах не извлекали стофунтовых кроликов из серебряных цилиндров. Гостиная была мертва. И Милдред с застывшим, лишенным выражения лицом то и дело поглядывала на молчавшие стены, а Монтэг то беспокойно шагал по комнате, то опять опускался на корточки и по нескольку раз перечитывал вслух какую-нибудь страницу.

“We cannot tell the precise moment when friendship is formed. As in filling a vessel drop by drop, there is at last a drop which makes it run over, so in a series of kindnesses there is at last one which makes the heart run over.”

Montag sat listening to the rain.

“Is that what it was in the girl next door? I've tried so hard to figure.”

«Трудно сказать, в какой именно момент рождается дружба. Когда по капле наливаешь воду в сосуд, бывает какая-то одна, последняя капля, от которой он вдруг переполняется, и влага переливается через край, так и здесь в ряде добрых поступков какой-то один вдруг переполняет сердце».

Монтэг сидел, прислушиваясь к шуму дождя.

— Может быть, это-то и было в той девушке, что жила рядом с нами? Мне так хотелось понять ее.


“She's dead. Let's talk about someone alive, for goodness’ sake.”

Montag did not look back at his wife as he went trembling along the hall to the kitchen, where he stood a long. time watching the rain hit the windows before he came back down the hall in the grey light, waiting for the tremble to subside.

He opened another book.

— Она же умерла. Ради бога, поговорим о ком-нибудь живом.

Не взглянув на жену, Монтэг, весь дрожа, как в ознобе, вышел в кухню. Он долго стоял там, глядя в окно на дождь, хлеставший по стеклам. Когда дрожь унялась, он вернулся в серый сумрак передней и взял новую книгу:


“That favourite subject, Myself.”

He squinted at the wall. “The favourite subject, Myself.”

“I understand that one,” said Mildred.

— «Наша излюбленная тема: о Себе». — Прищурившись, он поглядел на стену. — «Наша излюбленная тема: о Себе».

— Вот это мне понятно, — сказала Милдред.


“But Clarisse's favourite subject wasn't herself. It was everyone else, and me. She was the first person in a good many years I've really liked. She was the first person I can remember who looked straight at me as if I counted.” He lifted the two books. “These men have been dead a long time, but I know their words point, one way or another, to Clansse.”

Outside the front door, in the rain, a faint scratching.

— Но для Клариссы это вовсе не было излюбленной темой. Она любила говорить о других, обо мне. Из всех, кого я встречал за много, много лет, она первая мне по-настоящему понравилась. Только она одна из всех, кого я помню, смотрела мне прямо в глаза — так, словно я что-то значу.

Он поднял с полу обе книги, которые только что читал.

— Эти люди умерли много лет назад, но я знаю, что все написанное ими здесь так или иначе связано с Клариссой.

Снаружи, под дождем, что-то тихо заскреблось в дверь.


Montag froze. He saw Mildred thrust herself back to the wall and gasp.

“I shut it off.”

“Someone—the door—why doesn't the door-voice tell us—”

Under the door-sill, a slow, probing sniff, an exhalation of electric steam.

Mildred laughed. “It's only a dog, that's what! You want me to shoo him away?”

Монтэг замер. Милдред, вскрикнув, прижалась к стене.

— Кто-то за дверью... Почему молчит рупор?

— Я его выключил.

За дверью слышалось слабое пофыркивание, легкое шипение электрического пара. Милдред рассмеялась.

— Да это просто собака!.. Только и всего! Прогнать ее?


“Stay where you are!”

Silence. The cold rain falling. And the smell of blue electricity blowing under the locked door.

“Let's get back to work,” said Montag quietly.

Mildred kicked at a book. “Books aren't people. You read and I look around, but there isn't anybody!”

— Не смей! Сиди!

Тишина. Там, снаружи, моросящий холодный дождь. А из-под запертой двери — тонкий запах голубых электрических разрядов.

— Продолжим, — спокойно сказал Монтэг. Милдред отшвырнула книгу ногой.

— Книги — это не люди. Ты читаешь, а я смотрю кругом, и никого нет!


He stared at the parlour that was dead and grey as the waters of an ocean that might teem with life if they switched on the electronic sun.

“Now,” said Mildred, “my ‘family’ is people. They tell me things; I laugh, they laugh! And the colours!”

“Yes, I know.”

Он глянул на стены гостиной: мертвые и серые, как воды океана, который, однако, готов забурлить жизнью, стоит только включить электронное солнце.

— А вот «родственники» — это живые люди. Они мне что-то говорят, я смеюсь, они смеются. А краски!

— Да. Я знаю.


“And besides, if Captain Beatty knew about those books—” She thought about it. Her face grew amazed and then horrified. “He might come and bum the house and the ‘family.’ That's awful! Think of our investment. Why should I read? What for?”

— А кроме того, если брандмейстер Битти узнает об этих книгах... — Она задумалась. На лице ее отразилось удивление, потом страх.

— Он может прийти сюда, сжечь дом, «родственников», все! О, какой ужас! Подумай, сколько денег мы вложили во все это! Почему я должна читать книги? Зачем?


“What for! Why!” said Montag. “I saw the damnedest snake in the world the other night. It was dead but it was alive. It could see but it couldn't see. You want to see that snake. It's at Emergency Hospital where they filed a report on all the junk the snake got out of you! Would you like to go and check their file? Maybe you'd look under Guy Montag or maybe under Fear or War. Would you like to go to that house that burnt last night? And rake ashes for the bones of the woman who set fire to her own house! What about Clarisse McClellan, where do we look for her? The morgue! Listen!”

The bombers crossed the sky and crossed the sky over the house, gasping, murmuring, whistling like an immense, invisible fan, circling in emptiness.

— Почему? Зачем? — воскликнул Монтэг. — Прошлой ночью я видел змею. Отвратительней ее нет ничего на свете! Она была как будто мертвая и вместе с тем живая. Она могла смотреть, но она не видела. Хочешь взглянуть на нее? Она в больнице неотложной помощи, там подробно записано, какую мерзость она высосала из тебя. Может, пойдешь туда, почитаешь запись? Не знаю только, под какой рубрикой ее искать: «Гай Монтэг», или «Страх», или «Война»? А может, пойдешь посмотреть на дом, который вчера сгорел? Раскопаешь в пепле кости той женщины, что сама сожгла себя вместе с домом? А Кларисса Маклеллан? Где ее теперь искать? В морге? Вот слушай!

Над домом проносились бомбардировщики, один за другим, проносились с ревом, грохотом и свистом, словно гигантский невидимый вентилятор вращался в пустой дыре неба.


“Jesus God,” said Montag. “Every hour so many damn things in the sky! How in hell did those bombers get up there every single second of our lives! Why doesn't someone want to talk about it? We've started and won two atomic wars since 1960. Is it because we're having so much fun at home we've forgotten the world? Is it because we're so rich and the rest of the world's so poor and we just don't care if they are?

— Господи боже мой! — воскликнул Монтэг. — Каждый час они воют у нас над головой! Каждая секунда нашей жизни этим заполнена! Почему никто не говорит об этом? После 1960 года мы затеяли и выиграли две атомные войны. Мы тут так веселимся, что совсем забыли и думать об остальном мире. А не потому ли мы так богаты, что весь остальной мир беден и нам дела нет до этого?

I've heard rumours; the world is starving, but we're well-fed. Is it true, the world works hard and we play? Is that why we're hated so much? I've heard the rumours about hate, too, once in a long while, over the years. Do you know why?

Я слышал, что во всем мире люди голодают. Но мы сыты! Я слышал, что весь мир тяжко трудится. Но мы веселимся. И не потому ли нас так ненавидят? Я слышал — когда-то давно, — что нас все ненавидят. А почему? За что? Ты знаешь?..

I don't, that's sure! Maybe the books can get us half out of the cave. They just might stop us from making the same damn insane mistakes! I don't hear those idiot bastards in your parlour talking about it. God, Millie, don't you see? An hour a day, two hours, with these books, and maybe...”

Я не знаю. Но, может быть, эти книги откроют нам глаза! Может быть, хоть они предостерегут нас от повторения все тех же ужасных ошибок! Я что-то не слыхал, чтобы эти идиотики в твоей гостиной когда-нибудь говорили об этом. Боже мой, Милли, ну как ты не понимаешь? Если читать каждый день понемногу — ну, час в день, два часа в день, — так, может быть...

The telephone rang. Mildred snatched the phone.

“Ann!” She laughed. “Yes, the White Clown's on tonight!”

Зазвонил телефон. Милдред схватила трубку.

— Энн! — Она радостно засмеялась. — Да, Белый клоун! Сегодня в вечерней программе!


Montag walked to the kitchen and threw the book down. “Montag,” he said, “you're really stupid. Where do we go from here? Do we turn the books in, forget it?” He opened the book to read over Mildred's laughter.

Монтэг вышел в кухню и швырнул книгу на стол.

«Монтэг, — сказал он себе, — ты в самом деле глуп Но что же делать? Сообщить о книгах на станцию? Забыть о них?» — Он снова раскрыл книгу, стараясь не слышать смеха Милдред.


Poor Millie, he thought. Poor Montag, it's mud to you, too. But where do you get help, where do you find a teacher this late?

Hold on. He shut his eyes. Yes, of course. Again he found himself thinking of the green park a year ago. The thought had been with him many times recently, but now he remembered how it was that day in the city park when he had seen that old man in the black suit hide something, quickly in his coat .

«Бедная Милли, — думал он. — Бедный Монтэг. Ведь и ты тоже ничего в них не можешь понять. Где просить помощи, где найти учителя, когда уже столько времени потеряно?»

Не надо сдаваться. Он закрыл глаза. Ну да, конечно. Он снова поймал себя на том, что думает о городском парке, куда однажды забрел год тому назад. В последнее время он все чаще вспоминал об этом И сейчас в памяти ясно всплыло все, что произошло в тот день: зеленый уголок парка, на скамейке старик в черном костюме, при виде Монтэга он быстро спрятал что-то в карман пальто.


...The old man leapt up as if to run. And Montag said, “Wait!”

“I haven't done anything!” cried the old man trembling.

...Старик вскочил, словно хотел бежать. А Монтэг сказал:

— Подождите!

— Я ни в чем не виноват! — воскликнул старик дрожа.


“No one said you did.”

They had sat in the green soft light without saying a word for a moment, and then Montag talked about the weather, and then the old man responded with a pale voice. It was a strange quiet meeting. The old man admitted to being a retired English professor who had been thrown out upon the world forty years ago when the last liberal arts college shut for lack of students and patronage.

— А я и не говорю, что вы в чем-то виноваты, — ответил Монтэг. Какое-то время они сидели молча в мягких зеленых отсветах листвы. Потом Монтэг заговорил о погоде, и старик отвечал ему тихим, слабым голосом. Это была странная, какая-то очень тихая и спокойная беседа. Старик признался, что он бывший профессор английского языка, он лишился работы лет сорок тому назад, когда из-за отсутствия учащихся и материальной поддержки закрылся последний колледж изящной словесности.

His name was Faber, and when he finally lost his fear of Montag, he talked in a cadenced voice, looking at the sky and the trees and the green park, and when an hour had passed he said something to Montag and Montag sensed it was a rhymeless poem. Then the old man grew even more courageous and said something else and that was a poem, too. Faber held his hand over his left coat-pocket and spoke these words gently, and Montag knew if he reached out, he might pull a book of poetry from the man's coat. But he did not reach out. His. hands stayed on his knees, numbed and useless.

Старика звали Фабер, и когда наконец его страх перед Монтэгом прошел, он стал словоохотлив, он заговорил тихим размеренным голосом, глядя на небо, на деревья, на зеленые лужайки парка. Они беседовали около часа, и тут старик вдруг что-то прочитал наизусть, и Монтэг понял, что это стихи. Потом старик, еще больше осмелев, снова что-то прочитал, и это тоже были стихи. Прижав руку к левому карману пальто, Фабер с нежностью произносил слова, и Монтэг знал, что стоит ему протянуть руку — ив кармане у старика обнаружится томик стихов. Но он не сделал этого. Руки его, странно бессильные и ненужные, неподвижно лежали на коленях.

“I don't talk things, sir,” said Faber. “I talk the meaning of things. I sit here and know I'm alive.”

That was all there was to it, really. An hour of monologue, a poem, a comment, and then without even acknowledging the fact that Montag was a fireman, Faber with a certain trembling, wrote his address on a slip of paper.

— Я ведь говорю не о самих вещах, сэр, — говорил Фабер. — Я говорю об их значении. Вот я сижу здесь и знаю — я живу.

Вот и все, что случилось тогда. Разговор, длившийся час, стихи и эти слова, а затем старик слегка дрожащими пальцами записал ему свой адрес на клочке бумажки. До этой минуты оба избегали упоминать о том, что Монтэг — пожарный.


“For your file,” he said, “in case you decide to be angry with me.”

“I'm not angry,” Montag said, surprised.

— Для вашей картотеки, — сказал старик, — на тот случай, если вы вздумаете рассердиться на меня.

— Я не сержусь на вас, — удивленно ответил Монтэг.


Mildred shrieked with laughter in the hall.

Montag went to his bedroom closet and flipped through his file-wallet to the heading: FUTURE INVESTIGATIONS (?). Faber's name was there. He hadn't turned it in and he hadn't erased it.

В передней пронзительно смеялась Милдред. Открыв стенной шкаф в спальне, Монтэг перебирал карточки в ящике с надписью «Предстоящие расследования (?)». Среди них была карточка Фабера. Монтэг не донес на него тогда, но и не уничтожил адреса.

He dialled the call on a secondary phone. The phone on the far end of the line called Faber's name a dozen times before the professor answered in a faint voice. Montag identified himself and was met with a lengthy silence. “Yes, Mr. Montag?”

“Professor Faber, I have a rather odd question to ask. How many copies of the Bible are left in this country?”

“I don't know what you're talking about!”

Он набрал номер телефона. На другом конце провода сигнал несколько раз повторил имя Фабера, и наконец в трубке послышался слабый голос профессора. Монтэг назвал себя. Ответом было долгое молчание, а затем:

— Да, мистер Монтэг?

— Профессор Фабер, у меня к вам не совсем обычный вопрос. Сколько экземпляров библии осталось в нашей стране?

— Не понимаю, о чем вы говорите.


“I want to know if there are any copies left at all.”

“This is some sort of a trap! I can't talk to just anyone on the phone!”

— Я хочу знать, остался ли у нас хоть один экземпляр библии?

— Это какая-то ловушка! Я не могу со всяким разговаривать по телефону.


“How many copies of Shakespeare and Plato?”

“None! You know as well as I do. None!”

Faber hung up.

— Сколько осталось экземпляров произведений Шекспира, Платона?

— Ни одного! Вы знаете это не хуже меня. Ни одного!

Фабер бросил трубку.


Montag put down the phone. None. A thing he knew of course from the firehouse listings. But somehow he had wanted to hear it from Faber himself.

In the hall Mildred's face was suffused with excitement. “Well, the ladies are coming over!”

Монтэг тоже положил трубку. Ни одного. Монтэг и раньше это знал по спискам на пожарной станции. Но почему-то ему хотелось услышать это от самого Фабера.

В передней его встретила Милдред с порозовевшим, веселым лицом.

— Ну вот, сегодня у нас в гостях будут дамы!


Montag showed her a book. “This is the Old and New Testament, and-”

“Don't start that again!”

“It might be the last copy in this part of the world.”

Монтэг показал ей книгу.

— Это Ветхий и Новый завет, и знаешь, Милдред..

— Не начинай, пожалуйста, опять все сначала!

— Это, возможно, единственный уцелевший экземпляр в нашей части света.


“You've got to hand it back tonight, don't you know? Captain Beatty knows you've got it, doesn't he?”

“I don't think he knows which book I stole. But how do I choose a substitute? Do I turn in Mr. Jefferson? Mr. Thoreau? Which is least valuable? If I pick a substitute and Beatty does know which book I stole, he'll guess we've an entire library here!”

— Но ты должен сегодня же ее вернуть? Ведь брандмейстер Битти знает об этой книге?

— Вряд ли он знает, какую именно книгу я унес Можно сдать другую. Но какую? Джефферсона? Или Торо? Какая из них менее ценна? А с другой стороны, если я ее подменю, а Битти знает, какую именно книгу я украл, он догадается, что у нас тут целая библиотека.


Mildred's mouth twitched. “See what you're doing? You'll ruin us! Who's more important, me or that Bible?” She was beginning to shriek now, sitting there like a wax doll melting in its own heat.

У Милдред задергались губы.

— Ну подумай, что ты делаешь! Ты нас погубишь! Что для тебя важнее — я или библия?

Она уже опять истерически кричала, похожая на восковую куклу, тающую от собственного жара.


He could hear Beatty's voice. “Sit down, Montag. Watch. Delicately, like the petals of a flower. Light the first page, light the second page. Each becomes a black butterfly. Beautiful, eh? Light the third page from the second and so on, chainsmoking, chapter by chapter, all the silly things the words mean, all the false promises, all the second-hand notions and time-worn philosophies.” There sat Beatty, perspiring gently, the floor littered with swarms of black moths that had died in a single storm

Но Монтэг не слушал ее. Он слышал голос Битти.

«Садитесь, Монтэг. Смотрите. Берем страничку. Осторожно. Как лепесток цветка. Поджигаем первую. Затем вторую. Огонь превращает их в черных бабочек. Красиво, а? Теперь от второй зажигайте третью, и так, цепочкой, страницу за страницей, главу за главой — все глупости, заключенные в словах, все лживые обещания, подержанные мысли, отжившую философию!»

Перед ним сидел Битти с влажным от пота лбом, а вокруг него пол был усеян трупами черных бабочек, погибших в огненном смерче.


Mildred stopped screaming as quickly as she started. Montag was not listening. “There's only one thing to do,” he said. “Some time before tonight when I give the book to Beatty, I've got to have a duplicate made.”

“You'll be here for the White Clown tonight, and the ladies coming over?” cried Mildred.

Милдред перестала вопить столь же неожиданно, как и начала. Монтэг не обращал на нее внимания.

— Остается одно, — сказал он. — До того как наступит вечер и я буду вынужден отдать книгу Битти, надо снять с нее копию.

— Ты будешь дома, когда начнется программа Белого клоуна и придут гости? — крикнула ему вслед Милдред.


Montag stopped at the door, with his back turned. “Millie?”

A silence “What?”

“Millie? Does the White Clown love you?”

No answer.

Не оборачиваясь, Монтэг остановился в дверях.

— Милли! Молчание.

— Ну что?

— Милли, Белый клоун любит тебя? Ответа нет.


“Millie, does—” He licked his lips. “Does your ‘family’ love you, love you very much, love you with all their heart

and soul, Millie?”

He felt her blinking slowly at the back of his neck.

“Why'd you ask a silly question like that?”

— Милли, — он облизнул сухие губы, — твои «родственники» любят тебя? Любят всем сердцем, всей душой? А, Милли?

Он чувствовал, что, растерянно моргая, она смотрит ему в затылок.

— Зачем ты задаешь такие глупые вопросы?


He felt he wanted to cry, but nothing would happen to his eyes or his mouth.

“If you see that dog outside,” said Mildred, “give him a kick for me.”

He hesitated, listening at the door. He opened it and stepped out.

The rain had stopped and the sun was setting in the clear sky. The street and the lawn and the porch were empty. He let his breath go in a great sigh.

He slammed the door.

He was on the subway.

Ему хотелось плакать, но губы его были плотно сжаты, и в глазах не было слез.

— Если увидишь за дверью собаку, дай ей за меня пинка, — сказала Милдред.

Он стоял в нерешительности перед дверью, прислушиваясь. Затем открыл ее и перешагнул порог.

Дождь перестал, на безоблачном небе солнце клонилось к закату. Около дома никого не было, улица и лужайка были пусты. Вздох облегчения вырвался из груди Монтэга.

Он захлопнул за собой дверь.

Монтэг ехал в метро.


I'm numb, he thought. When did the numbness really begin in my face? In my body? The night I kicked the pill-bottle in the dark, like kicking a buried mine.

The numbness will go away, he thought. It'll take time, but I'll do it, or Faber will do it for me. Someone somewhere will give me back the old face and the old hands the way they were. Even the smile, he thought, the old burnt-in smile, that's gone. I'm lost without it.

«Я весь словно застыл, — думал он. — Когда же это началось? Когда застыло мое лицо, мое тело? Не в ту ли ночь, когда в темноте я натолкнулся на флакон с таблетками, словно на спрятанную мину?

Это пройдет. Не сразу, может быть, понадобится время. Но я все сделаю, чтобы это прошло, да и Фа-бер мне поможет. Кто-нибудь вернет мне мое прежнее лицо, мои руки, они опять станут такими, как были. Сейчас даже улыбка, привычная улыбка пожарника покинула меня. Без нее я как потерянный».


The subway fled past him, cream-tile, jet-black, cream-tile, jet-black, numerals and darkness, more darkness and the total adding itself.

Once as a child he had sat upon a yellow dune by the sea in the middle of the blue and hot summer day, trying to fill a sieve with sand, because some cruel cousin had said, “Fill this sieve and you'll get a dime!” And the faster he poured, the faster it sifted through with a hot whispering. His hands were tired, the sand was boiling, the sieve was empty. Seated there in the midst of July, without a sound, he felt the tears move down his cheeks.

В окнах мелькала стена туннеля — кремовые изразцы и густая чернота — изразцы и чернота, цифры и снова чернота, все неслось мимо, все складывалось в какой-то непонятный итог.

Когда-то давно, когда он был еще ребенком, он сидел однажды на берегу моря, на желтом песке дюн в жаркий летний день и пытался наполнить песком сито, потому что двоюродный брат зло подшутил над ним, сказав: «Если наполнишь сито песком, получишь десять центов». Но чем быстрее он наполнял его, тем стремительнее, с сухим горячим шелестом песок просыпался сквозь сито. Руки у него устали, песок был горячий, как огонь, а сито все оставалось пустым. Он молча сидел на берегу в душный, июльский день, и слезы катились по его щекам.


Now as the vacuum-underground rushed him through the dead cellars of town, jolting him, he remembered the terrible logic of that sieve, and he looked down and saw that he was carrying the Bible open. There were people in the suction train but he held the book in his hands and the silly thought came to him, if you read fast and read all, maybe some of the sand will stay in the sieve. But he read and the words fell through, and he thought, in a few hours, there will be Beatty, and here will be me handing this over, so no phrase must escape me, each line must be memorized. I will myself to do it.

Теперь, когда пневматический поезд мчал его, потряхивая и качая, по пустым подземным коридорам, он вспомнил безжалостную логику сита и, опустив глаза, вдруг увидел, что держит в руках раскрытую библию. В вагоне были люди, но он, не скрываясь, держал книгу в руках, и в голову ему вдруг пришла нелепая мысль: если читать быстро и все подряд, то хоть немного песка задержится в сите. Он начал читать, но слова просыпались насквозь, а ведь через несколько часов он увидит Битти и отдаст ему книгу, поэтому ни одна фраза не должна ускользнуть, нужно запомнить каждую строчку. «Я, Монтэг, должен это сделать, я заставлю себя это сделать!»

He clenched the book in his fists.

Trumpets blared.

“Denham's Dentrifice.”

Shut up, thought Montag. Consider the lilies of the field.

Он судорожно стиснул книгу. В вагоне ревели радиорупоры:

— Зубная паста Денгэм!..

«Замолчи, — думал Монтэг. — Посмотрите на лилии, как они растут...»


“Denham's Dentifrice.”

They toil not—

“Denham's—”

Consider the lilies of the field, shut up, shut up.

“Dentifrice!”

He tore the book open and flicked the pages and felt them as if he were blind, he picked at the shape of the individual letters, not blinking.

— Зубная паста Денгэм! «Они не трудятся...»

— Зубная паста...

«Посмотрите на лилии... Замолчи, да замолчи же!..»

— Зубная паста!..

Он опять раскрыл книгу, стал лихорадочно листать страницы, он ощупывал их, как слепой, впивался взглядом в строчки, в каждую букву.


“Denham's. Spelled: D-E. N”

They toil not, neither do they...

A fierce whisper of hot sand through empty sieve.

“Denham's does it!”

Consider the lilies, the lilies, the lilies...

“Denham's dental detergent.”

— Денгэм. По буквам: Д-е-н... «Не трудятся, не прядут...»

Сухой шелест песка, просыпающегося сквозь пустое сито.

— Денгэм освежает!..

«Посмотрите на лилии, лилии, лилии...»

— Зубной эликсир Денгэм!


“Shut up, shut up, shut up!” It was a plea, a cry so terrible that Montag found himself on his feet, the shocked inhabitants of the loud car staring, moving back from this man with the insane, gorged face, the gibbering, dry mouth, the flapping book in his fist. The people who had been sitting a moment before, tapping their feet to the rhythm of Denham's Dentifrice, Denham's Dandy Dental Detergent, Denham's Dentifrice Dentifrice Dentifrice, one two, one two three, one two, one two three. The people whose mouths had been faintly twitching the words Dentifrice Dentifrice Dentifrice.

— Замолчите, замолчите, замолчите!.. — эта мольба, этот крик о помощи с такой силой вырвался из груди Монтэга, что он сам не заметил, как вскочил на ноги. Пассажиры шумного вагона испуганно отшатнулись от человека с безумным, побагровевшим от крика лицом, с перекошенными, воспаленными губами, сжимавшего в руках открытую книгу, все с опаской смотрели на него, все, кто минуту назад мирно отбивал такт ногой под выкрики рупора: Денгэм, Денгэм, зубная паста, Денгэм, Денгэм, зубной эликсир — раз два, раз два, раз два три, раз два, раз два, раз два три, все, кто только что машинально бормотал себе под нос: «Паста, паста. зубная паста, паста, паста, зубная паста...»

The train radio vomited upon Montag, in retaliation, a great ton-load of music made of tin, copper, silver, chromium, and brass. The people wcre pounded into submission; they did not run, there was no place to run; the great air-train fell down its shaft in the earth.

И. как бы в отместку, рупоры обрушили на Монтэга тонну музыки, составленной из металлического лязга — из дребезжания и звона жести, меди, серебра, латуни. И люди смирились, оглушенные до состояния полной покорности, они не убегали, ибо бежать было некуда: огромный пневматический поезд мчался в глубоком туннеле под землей.

“Lilies of the field.” “Denham's.”

“Lilies, I said!”

The people stared.

“Call the guard.”

— Лилии полевые...

— Денгэм!

— Лилии!.. Лилии!!

Люди с удивлением смотрели на него:

— Позовите кондуктора.


“The man's off—”

“Knoll View!”

The train hissed to its stop.

“Knoll View!” A cry.

“Denham's.” A whisper.

Montag's mouth barely moved. “Lilies...”

— Человек сошел с ума...

— Станция Нолл Вью!

Со свистом выпустив воздух, поезд остановился.

— Нолл Вью! — громко.

— Денгэм, — шепотом.

Губы Монтэга едва шевелились.

— Лилии...


The train door whistled open. Montag stood. The door gasped, started shut. Only then. did he leap past the other passengers, screaming in his mind, plunge through the slicing door only in time. He ran on the white tiles up through the tunnels, ignoring the escalators, because he wanted to feel his feet-move, arms swing, lungs clench, unclench, feel his throat go raw with air. A voice drifted after him, “Denham's Denham's Denham's,” the train hissed like a snake. The train vanished in its hole.

Зашипев, дверь вагона открылась. Монтэг все еще стоял. Шумно вздохнув, дверь стала закрываться.

И только тогда Монтэг рванулся вперед, растолкал пассажиров и, продолжая беззвучно кричать, выскочил на платформу сквозь узкую щель закрывающейся двери. Он бежал по белым плиткам туннеля, не обращая внимания на эскалаторы, — ему хотелось чувствовать, как ДВИЖУТСЯ его ноги, руки, как сжимаются и разжимаются легкие при каждом вдохе и выдохе и воздух обжигает горло. Вслед ему несся рев: «Денгэм, Денгэм, Денгэм!!»

Зашипев, словно змея, поезд исчез в черной дыре туннеля.


“Who is it?”

“Montag out here.”

“What do you want?”

“Let me in.”

— Кто там?

— Это я. Монтэг.

— Что вам угодно?

— Впустите меня.


“I haven't done anything l”

“I'm alone, dammit!”

“You swear it?”

“I swear!”

— Я ничего не сделал.

— Я тут один. Понимаете? Один.

— Поклянитесь.

— Клянусь.


The front door opened slowly. Faber peered out, looking very old in the light and very fragile and very much afraid. The old man looked as if he had not been out of the house in years. He and the white plaster walls inside were much the same. There was white in the flesh of his mouth and his cheeks and his hair was white and his eyes had faded, with white in the vague blueness there. Then his eyes touched on the book under Montag's arm and he did not look so old any more and not quite as fragile. Slowly his fear went.

Дверь медленно отворилась, выглянул Фабер. При ярком свете дня он казался очень старым, слабым, напуганным. Старик выглядел так, словно много лет не выходил из дому. Его лицо и белые оштукатуренные стены комнаты, видневшиеся за ним, были одного цвета. Белыми казались его губы, и кожа щек, и седые волосы, и угасшие бледно-голубые глаза. Но вдруг взгляд его упал на книгу, которую Монтэг держал под мышкой, и старик разом изменился, теперь он уже не казался ни таким старым, ни слабым. Страх его понемногу проходил.

“I'm sorry. One has to be careful.”

He looked at the book under Montag's arm and could not stop. “So it's true.”

Montag stepped inside. The door shut.

— Простите, приходится быть осторожным.

— Глаза Фабера были прикованы к книге. — Значит, это правда? Монтэг вошел. Дверь захлопнулась.


“Sit down.” Faber backed up, as if he feared the book might vanish if he took his eyes from it. Behind him, the door to a bedroom stood open, and in that room a litter of machinery and steel tools was strewn upon a desk-top. Montag had only a glimpse, before Faber, seeing Montag's attention diverted, turned quickly and shut the bedroom door and stood holding the knob with a trembling hand. His gaze returned unsteadily to Montag, who was now seated with the book in his lap. “The book-where did you-?”

“I stole it.”

— Присядьте. — Фабер пятился, не сводя глаз с книги, словно боялся, что она исчезнет, если он хоть на секунду оторвет от нее взгляд. За ним виднелась открытая дверь в спальню и там — стол, загроможденный частями каких-то механизмов и рабочим инструментом. Монтэг увидел все это лишь мельком, ибо Фабер, заметив, куда он смотрит, быстро обернулся и захлопнул дверь. Он стоял, сжимая дрожащей рукой дверную ручку. Затем перевел нерешительный взгляд на Монтэга.

Теперь Монтэг сидел, держа книгу на коленях.

— Эта книга... Где вы?..

— Я украл ее.


Faber, for the first time, raised his eyes and looked directly into Montag's face. “You're brave.”

“No,” said Montag. “My wife's dying. A friend of mine's already dead. Someone who may have been a friend was burnt less than twenty-four hours ago. You're the only one I knew might help me. To see. To see..”

Впервые Фабер посмотрел прямо в глаза Монтэгу.

— Вы смелый человек.

— Нет, — сказал Монтэг. — Но моя жена умирает. Девушка, которая была мне другом, уже умерла. Женщину, которая могла бы стать моим другом, сожгли заживо всего сутки тому назад. Вы единственный, кто может помочь мне. Я хочу видеть! Видеть!


Faber's hands itched on his knees. “May I?”

“Sorry.” Montag gave him the book.

Руки Фабера, дрожащие от нетерпения, протянулись к книге:

— Можно?..

— Ах да. Простите. — Монтэг протянул ему книгу.


“It's been a long time. I'm not a religious man. But it's been a long time.” Faber turned the pages, stopping here and there to read. “It's as good as I remember. Lord, how they've changed itin our ‘parlours’ these days. Christ is one of the ‘family’ now. I often wonder it God recognizes His own son the way we've dressed him up, or is it dressed him down? He's a regular peppermint stick now, all sugar-crystal and saccharine when he isn't making veiled references to certain commercial products that every worshipper absolutely needs.”

— Столько времени!.. Я никогда не был религиозным... Но столько времени прошло с тех пор... — Фабер перелистывал книгу, останавливаясь иногда, пробегая глазами страничку. — Все та же, та же, точь-в-точь такая, какой я ее помню! А как ее теперь исковеркали в наших телевизорных гостиных! Христос стал одним из «родственников». Я часто думаю, узнал бы господь бог своего сына? Мы так его разодели. Или, лучше сказать, — раздели. Теперь это настоящий мятный леденец. Он источает сироп и сахарин, если только не занимается замаскированной рекламой каких-нибудь товаров, без которых, мол, нельзя обойтись верующему.

Faber sniffed the book. “Do you know that books smell like nutmeg or some spice from a foreign land? I loved to smell them when I was a boy. Lord, there were a lot of lovely books once, before we let them go.” Faber turned the pages.

Фабер понюхал книгу.

— Знаете, книги пахнут мускатным орехом или еще какими-то пряностями из далеких заморских стран. Ребенком я любил нюхать книги. Господи, ведь сколько же было хороших книг, пока мы не позволили уничтожить их!

Он перелистывал страницы.


“Mr. Montag, you are looking at a coward. I saw the way things were going, a long time back. I said nothing. I'm one of the innocents who could have spoken up and out when no one would listen to the ‘guilty,’ but I did not speak and thus became guilty myself. And when finally they set the structure to burn the books, using the, firemen, I grunted a few times and subsided, for there were no others grunting or yelling with me, by then. Now, it's too late.” Faber closed the Bible. “Well—suppose you tell me why you came here?”

— Мистер Монтэг, вы видите перед собой труса. Я знал тогда, я видел, к чему идет, но я молчал. Я был одним из невиновных, одним из тех,» кто мог бы поднять голос, когда никто уже не хотел слушать «виновных». Но я молчал и, таким образом, сам стал соучастником. И когда наконец придумали жечь книги, используя для этого пожарных, я пороптал немного и смирился, потому что никто меня не поддержал. А сейчас уже поздно.

Фабер закрыл библию.

— Теперь скажите мне, зачем вы пришли?


“Nobody listens any more. I can't talk to the walls because they're yelling at me. I can't talk to my wife; she listens to the walls. I just want someone to hear what I have to say. And maybe if I talk long enough, it'll make sense. And I want you to teach me to understand what I read.”

— Мне нужно поговорить, а слушать меня некому. Я не могу говорить со стенами, они кричат на меня.

Я не могу говорить с женой, она слушает только стены. Я хочу, чтобы кто-нибудь выслушал меня. И если я буду говорить долго, то, может быть, и договорюсь до чего-нибудь разумного. А еще я хочу, чтобы вы научили меня понимать то, что я читаю.


Faber examined Montag's thin, blue-jowled face. “How did you get shaken up? What knocked the torch out of your hands?”

“I don't know. We have everything we need to be happy, but we aren't happy. Something's missing. I looked around. The only thing I positively knew was gone was the books I'd burned in ten or twelve years. So I thought books might help.”

Фабер пристально посмотрел на худое, с синевой на бритых щеках, лицо Монтэга.

— Что вас так всколыхнуло? Что выбило факел пожарника из ваших рук?

— Не знаю. У нас есть все, чтобы быть счастливыми, но мы несчастны. Чего-то нет. Я искал повсюду. Единственное, о чем я знаю, что раньше оно было, а теперь его нет, — это книги, которые я сам сжигал вот уже десять или двенадцать лет. И я подумал: может быть, книги мне и помогут.


“You're a hopeless romantic,” said Faber. “It would be funny if it were not serious. It's not books you need, it's some of the things that once were in books. The same things could be in the ‘parlour families’ today. The same infinite detail and awareness could be projected through the radios and televisors, but are not. No, no, it's not books at all you're looking for!

— Вы — безнадежный романтик, — сказал Фабер. — Это было бы смешно, если бы не было так серьезно. Вам не книги нужны, а то, что когда-то было в них, что могло бы и теперь быть в программах наших гостиных. То же внимание к подробностям, ту же чуткость и сознательность могли бы воспитывать и наши радио- и телевизионные передачи, но, увы, они этого не делают. Нет, нет, книги не выложат вам сразу все, чего вам хочется.

Take it where you can find it, in old phonograph records, old motion pictures, and in old friends; look for it in nature and look for it in yourself. Books were only one type of receptacle where we stored a lot of things we were afraid we might forget. There is nothing magical in them at all. The magic is only in what books say, how they stitched the patches of the universe together into one garment for us. Of course you couldn't know this, of course you still can't understand what I mean when I say all this. You are intuitively right, that's what counts. Three things are missing.

Ищите это сами всюду, где можно, — в старых граммофонных пластинках, в старых фильмах, в старых друзьях. Ищите это в окружающей вас природе, в самом себе. Книги — только одно из вместилищ, где мы храним то, что боимся забыть. В них нет никакой тайны, никакого волшебства. Волшебство лишь в том, что они говорят, в том, как они сшивают лоскутки вселенной в единое целое. Конечно, вам неоткуда было это узнать. Вам, наверно, и сейчас еще непонятно, о чем я говорю. Но вы интуитивно пошли по правильному пути, а это главное. Слушайте, нам не хватает трех вещей.

“Number one: Do you know why books such as this are so important? Because they have quality. And what does the word quality mean? To me it means texture. This book has pores. It has features. This book can go under the microscope. You'd find life under the glass, streaming past in infinite profusion.

Первая. Знаете ли вы, почему так важны такие книги, как эта? Потому что они обладают качеством. А что значит качество? Для меня это текстура, ткань книги. У этой книги есть поры, она дышит. У нее есть лицо. Ее можно изучать под микроскопом. И вы найдете в ней жизнь, живую жизнь, протекающую перед вами в неисчерпаемом своем разнообразии.

The more pores, the more truthfully recorded details of life per square inch you can get on a sheet of paper, the more ‘literary’ you are. That's my definition, anyway. Telling detail. Fresh detail. The good writers touch life often. The mediocre ones run a quick hand over her. The bad ones rape her and leave her for the flies.

Чем больше пор, чем больше правдивого изображения разных сторон жизни на квадратный дюйм бумаги, тем более «художественна» книга. Вот мое определение качества. Давать подробности, новые подробности. Хорошие писатели тесно соприкасаются с жизнью. Посредственные — лишь поверхностно скользят по ней. А плохие насилуют ее и оставляют растерзанную на съедение мухам.

“So now do you see why books are hated and feared? They show the pores in the face of life. The comfortable people want only wax moon faces, poreless, hairless, expressionless. We are living in a time when flowers are trying to live on flowers, instead of growing on good rain and black loam. Even fireworks, for all their prettiness, come from the chemistry of the earth. Yet somehow we think we can grow, feeding on flowers and fireworks, without completing the cycle back to reality.

— Теперь вам понятно, — продолжал Фабер, — почему книги вызывают такую ненависть, почему их так боятся? Они показывают нам поры на лице жизни. Тем. кто ищет только покоя, хотелось бы видеть перед собой восковые лица, без пор и волос, без выражения. Мы живем в такое время, когда цветы хотят питаться цветами же, вместо того чтобы пить влагу дождя и соки жирной почвы. Но ведь даже фейерверк, даже все его великолепие и богатство красок создано химией земли. А мы вообразили, будто можем жить и расти, питаясь цветами и фейерверками, не завершая естественного цикла, возвращающего нас к действительности.

Do you know the legend of Hercules and Antaeus, the giant wrestler, whose strength was incredible so long as he stood firmly on the earth. But when he was held, rootless, in mid-air, by Hercules, he perished easily. If there isn't something in that legend for us today, in this city, in our time, then I am completely insane. Well, there we have the first thing I said we needed. Quality, texture of information.”

Известна ли вам легенда об Антее? Это был великан, обладавший непобедимой силой, пока он прочно стоял на земле. Но, когда Геркулес оторвал его от земли и поднял в воздух, Антей погиб. То же самое справедливо и для нас, живущих сейчас, вот в этом городе, — или я уж совсем сумасшедший. Итак, вот первое, чего нам не хватает: качества, текстуры наших знаний.

“And the second?”

“Leisure.”

“Oh, but we've plenty of off-hours.”

— А второе?

— Досуга.

— Но у нас достаточно свободного времени!


“Off-hours, yes. But time to think? If you're not driving a hundred miles an hour, at a clip where you can't think of anything else but the danger, then you're playing some game or sitting in some room where you can't argue with the fourwall televisor. Why? The televisor is ‘real.’ It is immediate, it has dimension. It tells you what to think and blasts it in. It must be, right. It seems so right. It rushes you on so quickly to its own conclusions your mind hasn't time to protest, ‘What nonsense!'”

— Да. Свободного времени у нас достаточно. Но есть ли у нас время подумать? На что вы тратите свое свободное время? Либо вы мчитесь в машине со скоростью ста миль в час, так что ни о чем уж другом нельзя думать, кроме угрожающей вам опасности, либо вы убиваете время, играя в какую-нибудь игру, либо вы сидите в комнате с четырехстенным телевизором, а с ним уж, знаете ли, не поспоришь. Почему? Да потому, что эти изображения на стенах — это «реальность». Вот они перед вами, они зримы, они объемны, и они говорят вам, что вы должны думать, они вколачивают это вам в голову. Ну вам и начинает казаться, что это правильно — то, что они говорят. Вы начинаете верить, что это правильно. Вас так стремительно приводят к заданным выводам, что ваш разум не успевает возмутиться и воскликнуть: «Да ведь это чистейший вздор!»

“Only the ‘family’ is ‘people.’”

“I beg your pardon?”

“My wife says books aren't ‘real.’”

— Только «родственники» — живые люди.

— Простите, что вы сказали?

— Моя жена говорит, что книги не обладают такой «реальностью», как телевизор.


“Thank God for that. You can shut them, say, ‘Hold on a moment.’ You play God to it. But who has ever torn himself from the claw that encloses you when you drop a seed in a TV parlour? It grows you any shape it wishes! It is an environment as real as the world. It becomes and is the truth. Books can be beaten down with reason. But with all my knowledge and scepticism, I have never been able to argue with a one-hundred-piece symphony orchestra, full colour, three dimensions, and I being in and part of those incredible parlours. As you see, my parlour is nothing but four plaster walls. And here” He held out two small rubber plugs. “For my ears when I ride the subway-jets.”

— И слава богу, что так. Вы можете закрыть книгу и сказать ей: «Подожди». Вы ее властелин. Но кто вырвет вас из цепких когтей, которые захватывают вас в плен, когда вы включаете телевизорную гостиную? Она мнет вас, как глину, и формирует вас по своему желанию. Это тоже «среда» — такая же реальная, как мир. Она становится истиной, она есть истина. Книгу можно победить силой разума. Но при всех моих знаниях и скептицизме я никогда не находил в себе силы вступить в спор с симфоническим оркестром из ста инструментов, который ревел на меня с цветного и объемного экрана наших чудовищных гостиных. Вы видите, моя гостиная — это четыре обыкновенные оштукатуренные стены. А это, — Фабер показал две маленькие резиновые пробки, — это чтобы затыкать уши, когда я еду в метро.

“Denham's Dentifrice; they toil not, neither do they spin,” said Montag, eyes shut. “Where do we go from here? Would books help us?”

“Only if the third necessary thing could be given us. Number one, as I said, quality of information. Number two: leisure to digest it. And number three: the right to carry out actions based on what we learn from the inter-action of the first two. And I hardly think a very old man and a fireman turned sour could do much this late in the game...”

“I can get books.”

“You're running a risk.”

— Денгэм, Денгэм, зубная паста... «Они не трудятся, не прядут», — прошептал Монтэг, закрыв глаза. — Да. Но что же дальше? Помогут ли нам книги?

— Только при условии, что у нас будет третья необходимая нам вещь. Первая, как я уже сказал, — это качество наших знаний. Вторая — досуг, чтобы продумать, усвоить эти знания. А третья — право действовать на основе того, что мы почерпнули из взаимодействия двух первых. Но сомнительно, чтобы один глубокий старик и один разочаровавшийся пожарник могли что-то изменить теперь, когда дело зашло уже так далеко...

— Я могу доставать книги.

— Это страшный риск.


“That's the good part of dying; when you've nothing to lose, you run any risk you want.”

“There, you've said an interesting thing,” laughed Faber, “without having read it!”

“Are things like that in books. But it came off the top of my mind!”

“All the better. You didn't fancy it up for me or anyone, even yourself.”

— Знаете, в положении умирающего есть свои преимущества. Когда нечего терять — не боишься риска.

— Вы сейчас сказали очень любопытную вещь, — засмеялся Фабер, — и ведь ниоткуда не вычитали!

— А разве в книгах пишут о таком? Мне это так, вдруг почему-то пришло в голову.

— То-то и хорошо. Значит, не придумали нарочно для меня, или для кого-нибудь другого, или хоть для самого себя.


Montag leaned forward. “This afternoon I thought that if it turned out that books were worth while, we might get a press and print some extra copies—”

“ We?”

“You and I”

“Oh, no!” Faber sat up.

Монтэг нагнулся к Фаберу.

— Я сегодня вот что придумал: если книги действительно так ценны, так нельзя, ли раздобыть печатный станок и отпечатать несколько экземпляров?.. Мы могли бы...

— Мы?

— Да, вы и я.

— Ну уж нет! — Фабер резко выпрямился.


“But let me tell you my plan—”

“If you insist on telling me, I must ask you to leave.”

“But aren't you interested?”

— Да вы послушайте — я хоть изложу свой план...

— Если вы будете настаивать, я попрошу вас покинуть мой дом.

— Но разве вам не интересно?


“Not if you start talking the sort of talk that might get me burnt for my trouble. The only way I could possibly listen to you would be if somehow the fireman structure itself could be burnt. Now if you suggest that we print extra books and arrange to have them hidden in firemen's houses all over the country, so that seeds of suspicion would be sown among these arsonists, bravo, I'd say!”

— Нет, мне не интересны такие разговоры, за которые меня могут сжечь. Другое дело, если бы можно было уничтожить саму систему пожарных. Вот если бы вы предложили отпечатать несколько книг и спрятать их в домах у пожарных так, чтобы посеять семена сомнения среди самих поджигателей, я сказал бы вам: браво!

“Plant the books, turn in an alarm, and see the firemen's houses bum, is that what you mean?”

Faber raised his brows and looked at Montag as if he were seeing a new man. “I was joking.”

“If you thought it would be a plan worth trying, I'd have to take your word it would help.”

— Подбросить книги, дать сигнал тревоги и смотреть, как огонь пожирает дома пожарных? Вы это хотите сказать?

Фабер поднял брови и посмотрел на Монтэга, словно видел его впервые.

— Я пошутил.

— Вы считаете, что это дельный план? Стоит попытаться? Но мне нужно знать наверное, что от этого будет толк.


“You can't guarantee things like that! After all, when we had all the books we needed, we still insisted on finding the highest cliff to jump off. But we do need a breather. We do need knowledge. And perhaps in a thousand years we might pick smaller cliffs to jump off. The books are to remind us what asses and fools we are. They're Caesar's praetorian guard, whispering as the parade roars down the avenue, ‘Remember, Caesar, thou art mortal.’

— Этого вам никто не может гарантировать. Ведь когда-то книг у нас было сколько угодно, а мы все-таки только и делали, что искали самый крутой утес, чтобы с него прыгнуть. Тут достоверно только одно: да, нам необходимо дышать полной грудью. Да, нам нужны знания. И, может быть, лет этак через тысячу мы научимся выбирать для прыжков менее крутые утесы. Ведь книги существуют для того, чтобы напоминать нам, какие мы дураки и упрямые ослы. Они как преторианская стража Цезаря, которая нашептывала ему во время триумфа: «Помни, Цезарь, что и ты смертей».

Most of us can't rush around, talking to everyone, know all the cities of the world, we haven't time, money or that many friends. The things you're looking for, Montag, are in the world, but the only way the average chap will ever see ninety-nine per cent of them is in a book. Don't ask for guarantees. And don't look to be saved in any one thing, person, machine, or library. Do your own bit of saving, and if you drown, at least die knowing you were headed for shore.”

Большинство из нас не может всюду побывать, со всеми поговорить, посетить все города мира. У нас нет ни времени, ни денег, ни такого количества друзей. Все, что вы ищете, Монтэг, существует в мире, но простой человек разве только одну сотую может увидеть своими глазами, а остальные девяносто девять процентов он познает через книгу. Не требуйте гарантий. И не ждите спасения от чего-то одного — от человека, или машины, или библиотеки. Сами создавайте то, что может спасти мир, — и если утонете по дороге, так хоть будете знать, что плыли к берегу.

Faber got up and began to pace the room.

“Well?” asked Montag.

“You're absolutely serious?”

“Absolutely.”

Фабер встал и начал ходить по комнате.

— Ну? — спросил Монтэг.

— Вы это серьезно — насчет пожарных?

— Абсолютно.


“It's an insidious plan, if I do say so myself.” Faber glanced nervously at his bedroom door. “To see the firehouses burn across the land, destroyed as hotbeds of treason. The salamander devours his tail! Ho, God!”

“I've a list of firemen's residences everywhere. With some sort of underground”

— Коварный план, ничего не скажешь, — Фабер нервно покосился на дверь спальни. — Видеть, как по всей стране пылают дома пожарных, гибнут эти очаги предательства! Саламандра, пожирающая свой собственный хвост! Ух! Здорово!

— У меня есть адреса всех пожарных. Если у нас будет своего рода тайное...


“Can't trust people, that's the dirty part. You and I and who else will set the fires?”

“Aren't there professors like yourself, former writers, historians, linguists...?”

“Dead or ancient.”

— Людям нельзя доверять, в этом весь ужас. Вы да я, а кто еще?

— Разве не осталось профессоров, таких, как вы? Бывших писателей, историков, лингвистов?..

— Умерли или уже очень стары.


“The older the better; they'll go unnoticed. You know dozens, admit it!”

“Oh, there are many actors alone who haven't acted Pirandello or Shaw or Shakespeare for years because their plays are too aware of the world. We could use their anger. And we could use the honest rage of those historians who haven't written a line for forty years. True, we might form classes in thinking and reading.”

“Yes!”

— Чем старше, тем лучше. Меньше вызовут подозрений. Вы же знаете таких, и, наверно, не один десяток. Признайтесь!

— Да, пожалуй. Есть, например, актеры, которым уже много лет не приходилось играть в пьесах Пиранделло, Шоу и Шекспира, ибо эти пьесы слишком верно отражают жизнь. Можно бы использовать их гнев. И благородное возмущение историков, не написавших ни одной строчки за последние сорок лет. Это верно, мы могли бы создать школу и сызнова учить людей читать и мыслить.

— Да!


“But that would just nibble the edges. The whole culture's shot through. The skeleton needs melting and re-shaping. Good God, it isn't as simple as just picking up a book you laid down half a century ago. Remember, the firemen are rarely necessary. The public itself stopped reading of its own accord. You firemen provide a circus now and then at which buildings are set off and crowds gather for the pretty blaze, but it's a small sideshow indeed, and hardly necessary to keep things in line. So few want to be rebels any more.

— Но все это капля в море. Вся наша культура мертва. Самый остов ее надо переплавить и отлить в новую форму. Но это не так-то просто! Дело ведь не только в том, чтобы снова взять в руки книгу, которую ты отложил полвека назад. Вспомните, что надобность в пожарных возникает не так уж часто. Люди сами перестали читать книги, по собственной воле. Время от времени вы, пожарники, устраиваете для нас цирковые представления — поджигаете дома и развлекаете толпу. Но это так — дивертисмент, и вряд ли на этом все держится. Охотников бунтовать в наше время осталось очень немного.

And out of those few, most, like myself, scare easily. Can you dance faster than the White Clown, shout louder than ‘Mr. Gimmick’ and the parlour ‘families’? If you can, you'll win your way, Montag. In any event, you're a fool. People are having fun”

А из этих немногих большинство легко запугать. Как меня, например. Можете вы плясать быстрее, чем Белый клоун, или кричать громче, чем сам господин Главный Фокусник и все гостиные «родственники»? Если можете, то, пожалуй, добьетесь своего. А в общем, Монтэг, вы, конечно, глупец. Люди-то ведь действительно веселятся.

“Committing suicide! Murdering!”

A bomber flight had been moving east all the time they talked, and only now did the two men stop and listen, feeling the great jet sound tremble inside themselves.

— Кончая жизнь самоубийством? Убивая друг друга? Пока они говорили, над домом проносились эскадрильи бомбардировщиков, держа курс на восток. Только сейчас они заметили это и умолкли, прислушиваясь к мощному реву реактивных моторов, чувствуя, как от него все сотрясается у них внутри.

“Patience, Montag. Let the war turn off the ‘families.’ Our civilization is flinging itself to pieces. Stand back from the centrifuge.”

“There has to be someone ready when it blows up.”

— Потерпите, Монтэг. Вот будет война — и все наши гостиные сами собой умолкнут. Наша цивилизация несется к гибели. Отойдите в сторону, чтобы вас не задело колесом.

— Но ведь кто-то должен быть наготове, чтобы строить, когда все рухнет?


“What? Men quoting Milton? Saying, I remember Sophocles? Reminding the survivors that man has his good side, too? They will only gather up their stones to hurl at each other. Montag, go home. Go to bed. Why waste your final hours racing about your cage denying you're a squirrel?”

— Кто же? Те, кто может наизусть цитировать Мильтона? Кто может сказать: «А я еще помню Софокла»? Да и что они станут делать? Напоминать уцелевшим, что у человека есть также и хорошие стороны? Эти уцелевшие только о том будут думать, как бы набрать камней да запустить ими друг в друга. Идите домой, Монтэг. Ложитесь спать. Зачем тратить свои последние часы на то, чтобы кружиться по клетке и уверять себя, что ты не белка в колесе?

“Then you don't care any more?”

“I care so much I'm sick.”

“And you won't help me?”

— Значит, вам уже все равно?

— Нет, мне не все равно. Мне до такой степени не все равно, что я прямо болен от этого.

— И вы не хотите помочь мне?


“Good night, good night.”

Montag's hands picked up the Bible. He saw what his hands had done and he looked surprised.

“Would you like to own this?”

Faber said, “I'd give my right arm.”

— Спокойной ночи. Спокойной ночи. Руки Монтэга протянулись к библии. Он сам удивился тому, что вдруг сделали его руки.

— Хотели бы вы иметь эту книгу?

— Правую руку отдал бы за это, — сказал Фабер.


Montag stood there and waited for the next thing to happen. His hands, by themselves, like two men working together, began to rip the pages from the book. The hands tore the flyleaf and then the first and then the second page.

“Idiot, what're you doing!” Faber sprang up, as if he had been struck. He fell, against Montag. Montag warded him off and let his hands continue. Six more pages fell to the floor. He picked them up and wadded the paper under Faber's gaze.

Монтэг стоял и ждал, что будут делать дальше его руки. И они, помимо его воли и желания, словно два живых существа, охваченных одним стремлением, стали вырывать страницы. Оторвали титульный лист, первую страницу, вторую.

— Сумасшедший! Что вы делаете? — Фабер подскочил как от удара. Он бросился к Монтэгу, но тот отстранил его. Руки Монтэга продолжали рвать книгу. Еще шесть страниц упали на пол. Монтэг поднял их и на глазах у Фабера скомкал в руке.


“Don't, oh, don't!” said the old man.

“Who can stop me? I'm a fireman. I can bum you!”

The old man stood looking at him. “You wouldn't.”

“I could!”

— Не надо! Прошу вас, не надо! — воскликнул старик.

— А кто мне помешает? Я пожарный. Я могу сжечь вас.

Старик взглянул на него.

— Вы этого не сделаете!

— Могу сделать, если захочу.


“The book. Don't tear it any more.” Faber sank into a chair, his face very white, his mouth trembling. “Don't make me feel any more tired. What do you want?”

“I need you to teach me.”

“All right, all right.”

— Эта книга... не рвите ее!

Фабер опустился на стул. Лицо его побелело как полотно, губы дрожали.

— Я устал. Не мучайте меня. Чего вы хотите?

— Я хочу, чтобы вы научили меня.

— Хорошо. Хорошо.


Montag put the book down. He began to unwad the crumpled paper and flatten it out as the old man watched tiredly.

Faber shook his head as if he were waking up.

“Montag, have you some money?”

“Some. Four, five hundred dollars. Why?”

Монтэг положил книгу. Руки его начали разглаживать смятые страницы. Старик устало следил за ним.

Тряхнув головой, словно сбрасывая с себя оцепенение, Фабер спросил:

— У вас есть деньги, Монтэг?

— Есть. Немного. Четыреста или пятьсот долларов. Почему вы спрашиваете?


“Bring it. I know a man who printed our college paper half a century ago. That was the year I came to class at the start of the new semester and found only one student to sign up for Drama from Aeschylus to O'Neill. You see? How like a beautiful statue of ice it was, melting in the sun. I remember the newspapers dying like huge moths. No one wanted them back. No one missed them.

— Принесите мне. Я знаю человека, который полвека тому назад печатал газету нашего колледжа. Это было в тот самый год, когда, придя в аудиторию в начале нового семестра, я обнаружил, что на курс лекций по истории драмы, от Эсхила до Юджина О’Нила, записался всего один студент. Понимаете? Впечатление было такое, будто прекрасная статуя изо льда тает у тебя на глазах под палящими лучами солнца. Я помню, как одна за другой умирали газеты, словно бабочки на огне. Никто не пытался их воскресить. Никто не жалел о них.

And the Government, seeing how advantageous it was to have people reading only about passionate lips and the fist in the stomach, circled the situation with your fire-eaters. So, Montag, there's this unemployed printer. We might start a few books, and wait on the war to break the pattern and give us the push we need. A few bombs and the ‘families’ in the walls of all the houses, like harlequin rats, will shut up! In silence, our stage-whisper might carry.”

They both stood looking at the book on the table.

И тогда, поняв, насколько будет спокойнее, если люди будут читать только о страстных поцелуях и жестоких драках, наше правительство подвело итог, призвав вас, пожирателей огня. Так вот, Монтэг, у нас, стало быть, имеется безработный печатник. Мы можем отпечатать несколько книг и ждать, пока не начнется война, которая разрушит нынешний порядок вещей и даст нам нужный толчок. Несколько бомб — и все эти «родственники», обитающие в стенах гостиных, вся эта шутовская свора умолкнет навсегда! И в наступившей тишине, может быть, станет слышен наш шепот. Глаза обоих были устремлены на книгу, лежащую на столе.

“I've tried to remember,” said Montag. “But, hell, it's gone when I turn my head. God, how I want something to say to the Captain. He's read enough so he has all the answers, or seems to have. His voice is like butter. I'm afraid he'll talk me back the way I was. Only a week ago, pumping a kerosene hose, I thought: God, what fun!”

— Я пытался запомнить, — сказал Монтэг. — Но, черт! Стоит отвести глаза, и я уже все забыл. Господи, как бы мне хотелось поговорить с брандмейстером Битти! Он много читал, у него на все есть ответ, или так, по крайней мере, кажется. Голос у него, как масло. Я только боюсь, что он уговорит меня и я опять стану прежним. Ведь всего неделю назад, наполняя шланг керосином, я думал: черт возьми, до чего же здорово!

The old man nodded. “Those who don't build must burn. It's as old as history and juvenile delinquents.”

“So that's what I am.”

“There's some of it in all of us.”

Старик кивнул головой:

— Кто не созидает, должен разрушать. Это старо как мир. Психология малолетних преступников.

— Так вот, значит, кто я такой

— В каждом из нас это есть.


Montag moved towards the front door. “Can you help me in any way tonight, with the Fire Captain? I need an umbrella to keep off the rain. I'm so damned afraid I'll drown if he gets me again.”

The old man said nothing, but glanced once more nervously, at his bedroom. Montag caught the glance. “Well?”

Монтэг сделал несколько шагов к выходу.

— Вы не можете как-нибудь мне помочь, когда я сегодня вечером буду разговаривать с брандмейстером Битти? Мне нужна поддержка. А то как бы мне не захлебнуться, когда он станет изливать на меня потоки своих речей.

Старик ничего не ответил и снова бросил беспокойный взгляд на дверь спальни. Монтэг заметил это.

— Ну так как же?


The old man took a deep breath, held it, and let it out. He took another, eyes closed, his mouth tight, and at last exhaled. “Montag...”

The old man turned at last and said, “Come along. I would actually have let you walk right out of my house. I am a cowardly old fool.”

Старик глубоко вздохнул. Закрыв глаза и плотно сжав губы, он еще раз с усилием перевел дыхание. С его губ слетело имя Монтэга.

Наконец, повернувшись к Монтэгу, он сказал:

— Пойдемте. Я чуть было не позволил вам уйти. Я в самом деле трус. И старый дурак.


Faber opened the bedroom door and led Montag into a small chamber where stood a table upon which a number of metal tools lay among a welter of microscopic wire-hairs, tiny coils, bobbins, and crystals.

“What's this?” asked Montag.

Он растворил дверь спальни. Следом за ним Монтэг вошел в небольшую комнату, где стоял стол, заваленный инструментами, мотками тончайшей, как паутина, проволоки, крошечными пружинками, катушками, кристалликами.

— Что это? — спросил Монтэг.


“Proof of my terrible cowardice. I've lived alone so many years, throwing images on walls with my imagination. Fiddling with electronics, radio-transmission, has been my hobby. My cowardice is of such a passion, complementing the revolutionary spirit that lives in its shadow, I was forced to design this.”

He picked up a small green-metal object no larger than a. 22 bullet.

— Свидетельство моей страшной трусости. Я столько лет жил один в этих стенах, наедине со своими мыслями. Возиться с электрическими приборами и радиоприемниками стало моей страстью. Именно эта трусость и в то же время мятежный дух, подспудно живущий во мне, побудили меня изобрести вот это.

Он взял со стола маленький металлический предмет зеленоватого цвета, напоминающий пулю небольшого калибра.


“I paid for all this-how? Playing the stock-market, of course, the last refuge in the world for the dangerous intellectual out of a job. Well, I played the market and built all this and I've waited. I've waited, trembling, half a lifetime for someone to speak to me. I dared speak to no one. That day in the park when we sat together, I knew that some day you might drop by, with fire or friendship, it was hard to guess. I've had this little item ready for months. But I almost let you go, I'm that afraid!”

“It looks like a Seashell radio.”

— Откуда я взял на это средства, спросите вы? Ну, понятно, играл на бирже. Это ведь последнее прибежище для опасномыслящих интеллигентов, оставшихся без работы. Играл на бирже, работал над этим изобретением и ждал. Полжизни просидел, трясясь от страха, все ждал, чтобы кто-нибудь заговорил со мной. Сам я не решался ни с кем заговаривать. Когда мы с вами сидели в парке и беседовали — помните? — я уже знал, что вы придете ко мне, но с факелом ли пожарника или за тем, чтобы протянуть мне руку дружбы, — вот этого я не мог сказать наперед. И этот маленький аппарат был уже готов несколько месяцев тому назад. А все-таки я чуть было не позволил вам уйти. Вот какой я трус.

— Похож на радиоприемник «Ракушку».


“And something more! It listens! If you put it in your ear, Montag, I can sit comfortably home, warming my frightened bones, and hear and analyse the firemen's world, find its weaknesses, without danger. I'm the Queen Bee, safe in the hive. You will be the drone, the travelling ear.

— Но это больше, чем приемник. Мой аппарат слушает! Если вы вставите эту пульку в ухо, Монтэг, я могу спокойно сидеть дома, греть в тепле свои напуганные старые кости и вместе с тем слушать и изучать мир пожарников, выискивать его слабые стороны, не подвергаясь при этом ни малейшему риску. Я буду, как пчелиная матка, сидящая в своем улье. А вы будете рабочей пчелой, моим путешествующим ухом.

Eventually, I could put out ears into all parts of the city, with various men, listening and evaluating. If the drones die, I'm still safe at home, tending my fright with a maximum of comfort and a minimum of chance. See how safe I play it, how contemptible I am?”

Я мог бы иметь уши во всех концах города, среди самых различных людей. Я мог бы слушать и делать выводы. Если пчелы погибнут, меня это не коснется, я по-прежнему буду у себя дома в безопасности, буду переживать свои страх с максимумом комфорта и минимумом риска. Теперь вы видите, как мало я рискую в этой игре, какого презрения я достоин!

Montag placed the green bullet in his ear. The old man inserted a similar object in his own ear and moved his lips.

“Montag!”

The voice was in Montag's head.

“I hear you!”

Монтэг вложил зеленую пульку в ухо. Старик тоже вложил в ухо такой же маленький металлический предмет и зашевелил губами:

— Монтэг! Голос раздавался где-то в глубине мозга Монтэга.

— Я слышу вас!


The old man laughed. “You're coming over fine, too!” Faber whispered, but the voice in Montag's head was clear. “Go to the firehouse when it's time. I'll be with you. Let's listen to this Captain Beatty together. He could be one of us. God knows. I'll give you things to say. We'll give him a good show. Do you hate me for this electronic cowardice of mine? Here I am sending you out into the night, while I stay behind the lines with my damned ears listening for you to get your head chopped off.”

Старик засмеялся: — Я вас тоже хорошо слышу, — Фабер говорил шепотом, но голос его отчетливо звучал в голове Монтэга.

— Когда придет время, идите на пожарную станцию. Я буду с вами. Мы вместе послушаем вашего брандмейстера. Может быть, он один из нас, кто знает. Я подскажу вам, что говорить. Мы славно его разыграем. Скажите, вы ненавидите меня сейчас за эту электронную штучку, а? Я выгоняю вас на улицу, в темноту, а сам остаюсь за линией фронта, мои уши будут слушать, а вам за это, может быть, снимут голову.


“We all do what we do,” said Montag. He put the Bible in the old man's hands. “Here. I'll chance turning in a substitute. Tomorrow—”

“I'll see the unemployed printer, yes; that much I can do.”

— Каждый делает что может, — ответил Монтэг. Он вложил библию в руки старика. — Берите. Я попробую отдать что-нибудь другое вместо нее. А завтра...

— Да, завтра я повидаюсь с безработным» печатником. Хоть это-то я могу сделать.


“Good night, Professor.”

“Not good night. I'll be with you the rest of the night, a vinegar gnat tickling your ear when you need me. But good night and good luck, anyway.”

— Спокойной ночи, профессор.

— Нет, спокойной эта ночь не будет. Но я все время буду с вами. Как назойливый комар, стану жужжать вам на ухо, как только понадоблюсь. И все же дай вам бог спокойствия в эту ночь, Монтэг. И удачи.


The door opened and shut. Montag was in the dark street again, looking at the world.

You could feel the war getting ready in the sky that night. The way the clouds moved aside and came back, and the way the stars looked, a million of them swimming between the clouds, like the enemy discs, and the feeling that the sky might fall upon the city and turn it to chalk dust, and the moon go up in red fire; that was how the night felt.

Дверь растворилась и захлопнулась. Монтэг снова был на темной улице и снова один на один с миром.

В ту ночь даже небо готовилось к войне. По нему клубились тучи, и в просветах между ними, как вражеские дозорные, сияли мириады звезд. Небо словно собиралось обрушиться на город и превратить его в кучу белой пыли. В кровавом зареве вставала луна. Вот какой была эта ночь.


Montag walked from the subway with the money in his pocket (he had visited the bank which was open all night and every night with robot tellers in attendance) and as he walked he was listening to the Seashell radio in one car... “We have mobilized a million men. Quick victory is ours if the war comes...” Music flooded over the voice quickly and it was gone.

Монтэг шел от станции метро, деньги лежали у него в кармане (он уже побывал в банке, открытом всю ночь, —его обслуживали механические роботы). Он шел и, вставив «Ракушку» в ухо, слушал голос диктора:

— Мобилизован один миллион человек. Если начнется война, быстрая победа обеспечена... — Внезапно ворвавшаяся музыка заглушила голос диктора, и он умолк.


“Ten million men mobilized,” Faber's voice whispered in his other ear. “But say one million. It's happier.”

“Faber?”

“Yes?”

— Мобилизовано десять миллионов, — шептал голос Фабера в другом ухе. — Но говорят, что один. Так спокойнее.

— Фабер!

— Да.


“I'm not thinking. I'm just doing like I'm told, like always. You said get the money and I got it. I didn't really think of it myself. When do I start working things out on my own?”

“You've started already, by saying what you just said. You'll have to take me on faith.”

“I took the others on faith!”

— Я не думаю. Я только выполняю то, что мне приказано, как делал это всегда. Вы сказали достать деньги, и я достал. Но сам я не подумал об этом. Когда же я начну думать и действовать самостоятельно?

— Вы уже начали, когда это сказали. Но на первых порах придется вам полагаться на меня.

— На тех я тоже полагался.


“Yes, and look where we're headed. You'll have to travel blind for a while. Here's my arm to hold on to.”

“I don't want to change sides and just be told what to do. There's no reason to change if I do that.”

“You're wise already!”

— Да, и видите, куда это вас завело. Какое-то время вы будете брести вслепую. Вот вам моя рука.

— Перейти на другую сторону и опять действовать по указке? Нет, так я не хочу. Зачем мне тогда пе реходить на вашу сторону?

— Вы уже поумнели, Монтэг.


Montag felt his feet moving him on the sidewalk. toward his house. “Keep talking.”

“Would you like me to read? I'll read so you can remember. I go to bed only five hours a night. Nothing to do. So if you like; I'll read you to sleep nights. They say you retain knowledge even when you're sleeping, if someone whispers it in your ear.”

“Yes.”

“Here.” Far away across town in the night, the faintest whisper of a turned page. “The Book of Job.”

Монтэг почувствовал под ногами знакомый тротуар, и ноги сами несли его к дому.

— Продолжайте, профессор.

— Хотите, я вам почитаю? Я постараюсь читать так, чтобы вы все запомнили. Я сплю всего пять часов в сутки. Свободного времени у меня много. Если хотите, я буду читать вам каждый вечер, на сон грядущий. Говорят, что мозг спящего человека все запоминает, если тихонько нашептывать спящему на ухо.

— Да.

— Так вот слушайте. — Далеко, в другом конце города, тихо зашелестели переворачиваемые страницы. — Книга Иова.


The moon rose in the sky as Montag walked, his lips moving just a trifle.

He was eating a light supper at nine in the evening when the front door cried out in the hall and Mildred ran from the parlour like a native fleeing an eruption of Vesuvius. Mrs. Phelps and Mrs. Bowles came through the front door and vanished into the volcano's mouth with martinis in their hands: Montag stopped eating.

В девять вечера, когда он заканчивал свой легкий ужин, рупор у входной двери возвестил о приходе гостей. Милдред бросилась в переднюю с поспешностью человека, спасающегося от извержения вулкана. В дом вошли миссис Фелпс и миссис Бауэлс, и гостиная поглотила их, словно огненный кратер. В руках у дам были бутылки мартини. Монтэг прервал свою трапезу.

They were like a monstrous crystal chandelier tinkling in a thousand chimes, he saw their Cheshire Cat smiles burning through the walls of the house, and now they were screaming at each other above the din. Montag found himself at the parlour door with his food still in his mouth.

Эти женщины были похожи на чудовищные стеклянные люстры, звенящие тысячами хрустальных подвесок. Даже сквозь стену он видел их застывшие бессмысленные улыбки. Они визгливо приветствовали друг друга, стараясь перекричать шум гостиной.

Дожевывая кусок, Монтэг остановился в дверях.


“Doesn't everyone look nice!”

“Nice.”

“You look fine, Millie!”

“Fine.”

— У вас прекрасный вид1

— Прекрасный!

— Ты шикарно выглядишь, Милли!

— Шикарно!


“Everyone looks swell.”

“Swell!

“Montag stood watching them.

“Patience,” whispered Faber.

— Все выглядят чудесно!

— Чудесно!

Монтэг молча наблюдал их.

— Спокойно, Монтэг, — предостерегающе шептал в ухо Фабер.


“I shouldn't be here,” whispered Montag, almost to himself. “I should be on my way back to you with the money!” “Tomorrow's time enough. Careful!”

“Isn't this show wonderful?” cried Mildred. “Wonderful!”

— Зря я тут задержался, — почти про себя сказал Монтэг. — Давно уже надо было бы ехать к вам с деньгами.

— Это не поздно сделать и завтра. Будьте осторожны, Монтэг.

— Чудесное ревю, не правда ли? — воскликнула Милдред.

— Восхитительное!


On one wall a woman smiled and drank orange juice simultaneously. How does she do both at once, thought Montag, insanely. In the other walls an X-ray of the same woman revealed the contracting journey of the refreshing beverage on its way to her delightful stomach! Abruptly the room took off on a rocket flight into the clouds, it plunged into a lime-green sea where blue fish ate red and yellow fish.

На одной из трех телевизорных стен какая-то женщина одновременно пила апельсиновый сок и улыбалась ослепительной улыбкой.

«Как это она ухитряется?» — думал Монтэг, испытывая странную ненависть к улыбающейся даме. На другой стене видно было в рентгеновских лучах, как апельсиновый сок совершает путь по пищеводу той же дамы, направляясь к ее трепещущему от восторга желудку. Вдруг гостиная ринулась в облака на крыльях ракетного самолета, потом нырнула в мутно-зеленые воды моря, где синие рыбы пожирали красных и желтых рыб.


A minute later, Three White Cartoon Clowns chopped off each other's limbs to the accompaniment of immense incoming tides of laughter. Two minutes more and the room whipped out of town to the jet cars wildly circling an arena, bashing and backing up and bashing each other again. Montag saw a number of bodies fly in the air.

“Millie, did you see that?”

“I saw it, I saw it!”

А через минуту три белых мультипликационных клоуна уже рубили друг другу руки и ноги под взрывы одобрительного хохота. Спустя еще две минуты стены перенесли зрителей куда-то за город, где по кругу в бешеном темпе мчались ракетные автомобили, сталкиваясь и сшибая друг друга. Монтэг видел, как в воздух взлетели человеческие тела.

— Милли, ты видела?

— Видела, видела!


Montag reached inside the parlour wall and pulled the main switch. The images drained away, as if the water had been let out from a gigantic crystal bowl of hysterical fish.

The three women turned slowly and looked with unconcealed irritation and then dislike at Montag.

Монтэг просунул руку внутрь стены и повернул центральный выключатель. Изображения на стенах погасли, как будто из огромного стеклянного аквариума, в котором метались обезумевшие рыбы, кто-то внезапно выпустил воду.

Все три женщины обернулись и с нескрываемым раздражением и неприязнью посмотрели на Монтэга.


“When do you suppose the war will start?” he said. “I notice your husbands aren't here tonight?”

— Как вы думаете, когда начнется война? — спросил Монтэг. — Я вижу, ваших мужей сегодня нет с вами.

“Oh, they come and go, come and go,” said Mrs. Phelps. “In again out again Finnegan, the Army called Pete yesterday. He'll be back next week. The Army said so. Quick war. Forty-eight hours they said, and everyone home. That's what the Army said. Quick war. Pete was called yesterday and they said he'd be, back next week. Quick...”

— О, они то приходят, то уходят, — сказала миссис Фелпс. — То приходят, то уходят, себе места не находят... Пита вчера призвали. Он вернется на будущей неделе. Так ему сказали. Короткая война. Через сорок восемь часов все будут дома. Так сказали в армии. Короткая война. Пита призвали вчера и сказали, что через неделю он будет дома. Короткая...

The three women fidgeted and looked nervously at the empty mud-coloured walls.

“I'm not worried,” said Mrs. Phelps. “I'll let Pete do all the worrying.” She giggled. “I'll let old Pete do all the worrying. Not me. I'm not worried.”

Три женщины беспокойно ерзали на стульях, нервно поглядывая на пустые грязно-серые стены.

— Я не беспокоюсь, — сказала миссис Фелпс. — Пусть Пит беспокоится, — хихикнула она. — Пусть себе Пит беспокоится. А я и не подумаю. Я ничуть не тревожусь.


“Yes,” said Millie. “Let old Pete do the worrying.”

“It's always someone else's husband dies, they say.”

“I've heard that, too. I've never known any dead man killed in a war. Killed jumping off buildings, yes, like Gloria's husband last week, but from wars? No.”

— Да, да, — подхватила Милли. — Пусть себе Пит тревожится.

— Убивают всегда чужих мужей. Так говорят.

— Да, я тоже слышала. Не знаю ни одного человека, погибшего на войне. Погибают как-нибудь иначе. Например, бросаются с высоких зданий. Это бывает. Как муж Глории на прошлой неделе. Это да. Но на войне? Нет.


“Not from wars,” said Mrs. Phelps. “Anyway, Pete and I always said, no tears, nothing like that. It's our third marriage each and we're independent. Be independent, we always said. He said, if I get killed off, you just go right ahead and don't cry, but get married again, and don't think of me.”

“That reminds me,” said Mildred. “Did you see that Clara Dove five-minute romance last night in your wall? Well, it was all about this woman who—”

— На войне — нет, — согласилась миссис Фелпс. — Во всяком случае, мы с Питом всегда говорили: никаких слез и прочих сентиментов. Это мой третий брак, у Пита тоже третий, и мы оба совершенно независимы. Надо быть независимым — так мы всегда считали. Пит сказал, если его убьют, чтобы я не плакала, а скорей бы выходила замуж — и дело с концом.

— Кстати! — воскликнула Милдред. — Вы видели вчера на стенах пятиминутный роман Клары Доув? Это про то, как она...


Montag said nothing but stood looking at the women's faces as he had once looked at the faces of saints in a strange church he had entered when he was a child. The faces of those enamelled creatures meant nothing to him, though he talked to them and stood in that church for a long time, trying to be of that religion, trying to know what that religion was, trying to get enough of the raw incense and special dust of the place into his lungs and thus into his blood to feel touched and concerned by the meaning of the colourful men and women with the porcelain eyes and the blood-ruby lips.

Монтэг молча разглядывал лица женщин, так когда-то он разглядывал изображения святых в какой-то церквушке чужого вероисповедания, в которую случайно забрел ребенком. Эмалевые лики этих странных существ остались чужды и непонятны ему, хоть он и пробовал обращаться к ним в молитве и долго простоял в церкви, стараясь проникнуться чужой верой, поглубже вдохнуть в себя запах ладана и какой-то особой, присущей только этому месту пыли. Ему думалось: если эти запахи наполнят его легкие, проникнут в его кровь, тогда, быть может, его тронут, станут понятнее эти раскрашенные фигурки с фарфоровыми глазами и яркими, как рубин, губами.

But there was nothing, nothing; it was a stroll through another store, and his currency strange and unusable there, and his passion cold, even when he touched the wood and plaster and clay. So it was now, in his own parlour, with these women twisting in their chairs under his gaze, lighting cigarettes, blowing smoke, touching their sun-fired hair and examining their blazing fingernails as if they had caught fire from his look. Their faces grew haunted with silence. They leaned forward at the sound of Montag's swallowing his final bite of food.

Но ничего не получилось, ничего! Все равно как если бы он зашел в лавку, где в обращении была другая валюта, так что он ничего не мог купить на свои деньги. Он остался холоден, Даже когда потрогал святых — просто дерево, глина. Так чувствовал он себя и сейчас, в своей собственной гостиной, глядя на трех женщин, нервно ерзавших на стульях. Они курили, пускали в воздух клубы дыма, поправляли свои яркие волосы, разглядывали свои нор-ти — огненно-красные, словно воспламенившиеся от пристального взгляда Монтэга. Тишина угнетала женщин, в их лицах была тоска. Когда Монтэг проглотил наконец недоеденный кусок, женщины невольно подались вперед.

They listened to his feverish breathing. The three empty walls of the room were like the pale brows of sleeping giants now, empty of dreams. Montag felt that if you touched these three staring brows you would feel a fine salt sweat on your finger-tips. The perspiration gathered with the silence and the sub-audible trembling around and about and in the women who were burning with tension. Any moment they might hiss a long sputtering hiss and explode.

Они настороженно прислушивались к его лихорадочному дыханию Три пустые стены гостиной были похожи теперь на бледные лбы спящих великанов, погруженных в тяжкий сон без сновидений. Монтэгу чудилось — если коснуться великаньих лбов, на пальцах останется след соленого пота. И чем дальше, тем явственнее выступала испарина на этих мертвых лбах, тем напряженнее молчание, тем ощутимее трепет в воздухе и в теле этих сгорающих от нетерпения женщин. Казалось, еще минута — и они, громко зашипев, взорвутся.

Montag moved his lips.

“Let's talk.”

The women jerked and stared.

Губы Монтэга шевельнулись:

— Давайте поговорим. Женщины вздрогнули и уставились на него.


“How're your children, Mrs. Phelps?” he asked.

“You know I haven't any! No one in his right mind, the Good Lord knows; would have children!” said Mrs. Phelps, not quite sure why she was angry with this man.

— Как ваши дети, миссис Фелпс? — спросил Монтэг.

— Вы прекрасно знаете, что у меня нет детей! Да и кто в наше время, будучи в здравом уме, захочет иметь детей? — воскликнула миссис Фелпс, не понимая, почему так раздражает ее этот человек.


“I wouldn't say that,” said Mrs. Bowles. “I've had two children by Caesarian section. No use going through all that agony for a baby. The world must reproduce, you know, the race must go on. Besides, they sometimes look just like you, and that's nice. Two Caesarians tamed the trick, yes, sir. Oh, my doctor said, Caesarians aren't necessary; you've got the, hips for it, everything's normal, but I insisted.”

— Нет, тут я с вами не согласна, — промолвила миссис Бауэлс. — У меня двое. Мне, разумеется, оба раза делали кесарево сечение. Не терпеть же мне родовые муки из-за какого-то там ребенка? Но, с другой стороны, люди должны размножаться. Мы обязаны продолжать человеческий род. Кроме того, дети иногда бывают похожи на родителей, а это очень забавно. Ну, что ж, два кесаревых сечения — и проблема решена. Да, сэр. Мой врач говорил — кесарево не обязательно, вы нормально сложены, можете рожать, но я настояла.

“Caesarians or not, children are ruinous; you're out of your mind,” said Mrs. Phelps.

— И все-таки дети — это ужасная обуза. Вы проста сумасшедшая, что вздумали их заводить! — воскликнула миссис Фелпс.

“I plunk the children in school nine days out of ten. I put up with them when they come home three days a month; it's not bad at all. You heave them into the ‘parlour’ and turn the switch. It's like washing clothes; stuff laundry in and slam the lid.” Mrs. Bowles tittered. “They'd just as soon kick as kiss me. Thank God, I can kick back!”

The women showed their tongues, laughing.

— Да нет, не так уж плохо. Девять дней из десяти они проводят в школе. Мне с ними приходится бывать только три дня в месяц, когда они дома. Но и это ничего. Я их загоняю в гостиную, включаю стены — и все. Как при стирке белья. Вы закладываете белье в машину и захлопываете крышку. — Миссис Бауэлс хихикнула. — А нежностей у нас никаких не полагается. Им и в голову не приходит меня поцеловать. Скорее уж дадут пинка. Слава богу, я еще могу ответить им тем же.

Женщины громко расхохотались.


Mildred sat a moment and then, seeing that Montag was still in the doorway, clapped her hands. “Let's talk politics, to please Guy!”

“Sounds fine,” said Mrs. Bowles. “I voted last election, same as everyone, and I laid it on the line for President Noble. I think he's one of the nicest-looking men who ever became president.”

Милдред с минуту сидела молча, но видя, что Монтэг не уходит, захлопала в ладоши и воскликнула:

— Давайте доставим удовольствие Гаю и поговорим о политике.

— Ну что ж, прекрасно, — сказала миссис Бауэлс. — На прошлых выборах я голосовала, как и все. Конечно, за Нобля. Я нахожу, что он один из самых приятных мужчин, когда-либо избиравшихся в президенты.


“Oh, but the man they ran against him!”

“He wasn't much, was he? Kind of small and homely and he didn't shave too close or comb his hair very well.”

— О да. А помните того, другого, которого выставили против Нобля?

— Да уж хорош был, нечего сказать! Маленький, невзрачный, и выбрит кое-как, и причесан плохо.


“What possessed the ‘Outs’ to run him? You just don't go running a little short man like that against a tall man. Besides -he mumbled. Half the time I couldn't hear a word he said. And the words I did hear I didn't understand!”

— И что это оппозиции пришло в голову выставить его кандидатуру? Разве можно выставлять такого коротышку против человека высокого роста? Вдобавок он мямлил. Я почти ничего не расслышала из того, что он говорил. А что расслышала, того не поняла.

“Fat, too, and didn't dress to hide it. No wonder the landslide was for Winston Noble. Even their names helped. Compare Winston Noble to Hubert Hoag for ten seconds and you can almost figure the results.”

“Damn it!” cried Montag. “What do you know about Hoag and Noble?”

— Кроме того, он толстяк и даже не старался скрыть это одеждой. Чему же удивляться! Конечно, большинство голосовало за Уинстона Нобля. Даже их имена сыграли тут роль. Сравните: Уинстон Нобль и Хьюберт Хауг — и ответ вам сразу станет ясен.

— Черт! — воскликнул Монтэг. — Да ведь вы же ничего о них не знаете — ни о том, ни о другом!


“Why, they were right in that parlour wall, not six months ago. One was always picking his nose; it drove me wild.”

“Well, Mr. Montag,” said Mrs. Phelps, “do you want us to vote for a man like that?”

— Ну как же не знаем. Мы их видели на стенах вот этой самой гостиной! Всего полгода назад. Один все время ковырял в носу. Ужас что такое! Смотреть было противно.

— И по-вашему, мистер Монтэг, мы должны были голосовать за такого человека? — воскликнула миссис Фелпс.


Mildred beamed. “You just run away from the door, Guy, and don't make us nervous.”

But Montag was gone and back in a moment with a book in his hand.

“Guy!”

“Damn it all, damn it all, damn it!”

Милдред засияла улыбкой:

— Гай, пожалуйста, не зли нас! Отойди от двери! Но Монтэг уже исчез, через минуту он вернулся с книгой в руках. — Гай!

— К черту все! К черту! К черту!


“What've you got there; isn't that a book? I thought that all special training these days was done by film.” Mrs. Phelps blinked. “You reading up on fireman theory?”

“Theory, hell,” said Montag. “It's poetry.”

“Montag.” A whisper.

— Что это? Неужели книга? А мне казалось, что специальное обучение все теперь проводится с помощью кинофильмов. — Миссис Фелпс удивленно заморгала глазами. — Вы изучаете теорию пожарного дела?

— Какая там к черту теория! — ответил Монтэг. — Это стихи.

— Монтэг! — прозвучал у него в ушах предостерегающий шепот Фабера.


“Leave me alone!” Montag felt himself turning in a great circling roar and buzz and hum.

“Montag, hold on, don't...”

— Оставьте меня в покое! — Монтэг чувствовал, что его словно затягивает в какой-то стремительный гудящий и звенящий водоворот.

— Монтэг, держите себя в руках! Не смейте...


“Did you hear them, did you hear these monsters talking about monsters? Oh God, the way they jabber about people and their own children and themselves and the way they talk about their husbands and the way they talk about war, dammit, I stand here and I can't believe it!”

“I didn't say a single word about any war, I'll have you know,” said Mrs, Phelps.

— Вы слышали их? Слышали, что эти чудовища лопотали тут о других таких же чудовищах? Господи! Что только они говорят о людях! О собственных детях, о самих себе, о своих мужьях, о войне!.. Будь они прокляты! Я слушал и не верил своим ушам.

— Позвольте! Я ни слова не сказала о войне! — воскликнула миссис Фелпс.


“As for poetry, I hate it,” said Mrs. Bowles.

“Have you ever read any?”

“Montag,” Faber's voice scraped away at him. “You'll ruin everything. Shut up, you fool!”

All three women were on their feet.

— Стихи! Терпеть не могу стихов, — сказала миссис Бауэлс.

— А вы их когда-нибудь слышали?

— Монтэг! — голос Фабера ввинчивался Монтэгу в ухо. — Вы все погубите. Сумасшедший! Замолчите! Женщины вскочили.


“Sit down!”

They sat.

“I'm going home,” quavered Mrs. Bowles.

“Montag, Montag, please, in the name of God, what are you up to?” pleaded Faber.

— Сядьте! — крикнул Монтэг. Они послушно сели.

— Я ухожу домой, — дрожащим голосом промолвила миссис Бауэлс.

— Монтэг, Монтэг, прошу вас, ради бога! Что вы затеяли? — умолял Фабер.


“Why don't you just read us one of those poems from your little book,” Mrs. Phelps nodded. “I think that'd he very interesting.”

“That's not right,” wailed Mrs. Bowles. “We can't do that!”

— Да вы почитали бы нам какой-нибудь стишок из вашей книжки, — миссис Фелпс кивнула головой. — Будет очень интересно.

— Но это запрещено, — жалобно возопила миссис Бауэлс. — Этого нельзя!


“Well, look at Mr. Montag, he wants to, I know he does. And if we listen nice, Mr. Montag will be happy and then maybe we can go on and do something else.” She glanced nervously at the long emptiness of the walls enclosing them.

“Montag, go through with this and I'll cut off, I'll leave.” The beetle jabbed his ear. “What good is this, what'll you prove?”

— Но посмотрите на мистера Монтэга! Ему очень хочется почитать, я же вижу. И, если мы минутку посидим смирно и послушаем, мистер Монтэг будет доволен, и тогда мы сможем заняться чем-нибудь другим. — Миссис Фелпс нервно покосилась на пустые стены.

— Монтэг, если вы это сделаете, я выключусь, я вас брошу, — пронзительно звенела в ухе мошка. — Что это вам даст? Чего вы достигнете?


“Scare hell out of them, that's what, scare the living daylights out!”

Mildred looked at the empty air. “Now Guy, just who are you talking to?”

A silver needle pierced his brain. “Montag, listen, only one way out, play it as a joke, cover up, pretend you aren't mad at all. Then-walk to your wall-incinerator, and throw the book in!”

— Напугаю их до смерти, вот что! Так напугаю, что света не взвидят!

Милдред оглянулась:

— Да с кем ты разговариваешь, Гай?

Серебряная игла вонзилась ему в мозг.

— Монтэг, слушайте, есть только один выход! Обратите все в шутку, смейтесь, сделайте вид, что вам весело! А затем сожгите книгу в печке.


Mildred had already anticipated this in a quavery voice. “Ladies, once a year, every fireman's allowed to bring one book home, from the old days, to show his family how silly it all was, how nervous that sort of thing can make you, how crazy. Guy's surprise tonight is to read you one sample to show how mixed-up things were, so none of us will ever have to bother our little old heads about that junk again, isn't that right, darling?”

Но Милдред его опередила. Предчувствуя беду, она уже объясняла дрожащим голосом:

— Дорогие дамы, раз в год каждому пожарному разрешается принести домой книгу, чтобы показать своей семье, как в прежнее время все было глупо и нелепо, как книги лишали людей спокойствия и сводили их с ума. Вот Гай и решил сделать вам сегодня такой сюрприз. Он прочтет нам что-нибудь, чтобы мы сами увидели, какой это все вздор, и больше уж никогда не ломали наши бедные головки над этой дребеденью. Ведь так, дорогой?


He crushed the book in his fists. “Say ‘yes.’”

His mouth moved like Faber's.

“Yes.”

Монтэг судорожно смял книгу в руках.

— Скажите да, Монтэг, — приказал Фабер.

Губы Монтэга послушно выполнили приказ Фабера:

— Да.


Mildred snatched the book with a laugh. “Here! Read this one. No, I take it back. Here's that real funny one you read out loud today. Ladies, you won't understand a word. It goes umpty-tumpty-ump. Go ahead, Guy, that page, dear.”

He looked at the opened page.

Милдред со смехом вырвала книгу.

— Вот, прочти это стихотворение. Нет, лучше это, смешное, ты уже читал его сегодня вслух. Милочки мои, вы ничего не поймете — ничего! Это просто набор слов — ту-ту-ту. Гай, дорогой, читай вот эту страницу!


A fly stirred its wings softly in his ear. “Read.”

“What's the title, dear?”

“Dover Beach.” His mouth was numb.

Он взглянул на раскрытую страницу. В ухе зазвенела мошка:

— Читайте, Монтэг.

— Как называется стихотворение, милый?

— «Берег Дувра».

Язык Монтэга прилип к гортани.


“Now read in a nice clear voice and go slow.”

The room was blazing hot, he was all fire, he was all coldness; they sat in the middle of an empty desert with three chairs and him standing, swaying, and him waiting for Mrs. Phelps to stop straightening her dress hem and Mrs. Bowles to take her fingers away from her hair. Then he began to read in a low, stumbling voice that grew firmer as he progressed from line to line, and his voice went out across the desert, into the whiteness, and around the three sitting women there in the great hot emptiness:

— Ну читай же — погромче и не торопись. В комнате нечем было дышать. Монтэга бросало то в жар, то в холод. Гостиная казалась пустыней — три стула на середине и он, нетвердо стоящий на ногах, ждущий, когда миссис Фелпс перестанет оправлять платье, а миссис Бауэлс оторвет руки от прически. Он начал читать, сначала тихо, запинаясь, потом с каждой прочитанной строчкой все увереннее и громче. Голос его проносился над пустыней, ударялся в белую пустоту, звенел в раскаленном воздухе над головами сидящих женщин:

“The Sea of Faith

Was once, too, at the full, and round earth's shore

Lay like the folds of a bright girdle furled.

Доверья океан

Когда-то полон был и, брег земли обвив,

Как пояс. радужный, в спокойствии лежал


But now I only hear

Its melancholy, long, withdrawing roar,

Retreating, to the breath

Of the night-wind, down the vast edges drear

And naked shingles of the world.”

Но нынче слышу я

Лишь долгий грустный стон да ропщущий отлив

Гонимый сквозь туман

Порывом бурь, разбитый о края

Житейских голых скал.




The chairs creaked under the three women. Montag finished it out:

Скрипели стулья. Монтэг продолжал читать.





“Ah, love, let us be true

To one another! for the world, which seems

To lie before us like a land of dreams,

So various, so beautiful, so new,

Дозволь нам, о любовь,

Друг другу верным быть. Ведь этот мир, что рос

Пред нами, как страна исполнившихся грез, —

Так многолик, прекрасен он и нов, —


Hath really neither joy, nor love, nor light,

Nor certitude, nor peace, nor help for pain;

And we are here as on a darkling plain

Не знает, в сущности, ни света, ни страстей,

Ни мира, ни тепла, ни чувств, ни состраданья,

И в нем мы бродим, как по полю брани,


Swept with confused alarms of struggle and flight,

Where ignorant armies clash by night.”

Хранящему следы смятенья, бегств, смертей,

Где полчища слепцов сошлись в борьбе своей




Mrs. Phelps was crying.

Миссис Фелпс рыдала.



The others in the middle of the desert watched her crying grow very loud as her face squeezed itself out of shape. They sat, not touching her, bewildered by her display. She sobbed uncontrollably. Montag himself was stunned and shaken.

“Sh, sh,” said Mildred. “You're all right, Clara, now, Clara, snap out of it! Clara, what's wrong?”

“I-I,”, sobbed Mrs. Phelps, “don't know, don't know, I just don't know, oh oh...”

Ее подруги смотрели на ее слезы, на искаженное гримасой лицо. Они сидели, не смея коснуться ее, ошеломленные столь бурным проявлением чувств. Миссис Фелпс безудержно рыдала. Монтэг сам был потрясен и обескуражен.

— Тише, тише, Клара, — промолвила Милдред. — Успокойся! Да перестань же, Клара, что с тобой?

— Я... я... — рыдала миссис Фелпс. — Я не знаю, не знаю... Ничего не знаю. О-о...


Mrs. Bowles stood up and glared at Montag. “You see? I knew it, that's what I wanted to prove! I knew it would happen! I've always said, poetry and tears, poetry and suicide and crying and awful feelings, poetry and sickness; all that mush! Now I've had it proved to me. You're nasty, Mr. Montag, you're nasty!”

Faber said, “Now...”

Миссис Бауэлс поднялась и грозно взглянула на Монтэга.

— Ну? Теперь видите? Я знала, что так будет! Вот это-то я и хотела доказать! Я всегда говорила. что поэзия — это слезы, поэзия — это самоубийства, истерики и отвратительное самочувствие, поэзия — это болезнь. Гадость — и больше ничего! Теперь я в этом окончательно убедилась. Вы злой человек, мистер Монтэг, злой, злой!

— Ну, а теперь... — шептал на ухо Фабер.


Montag felt himself turn and walk to the wall-slot and drop the book in through the brass notch to the waiting flames.

“Silly words, silly words, silly awful hurting words,” said Mrs. Bowles. “Why do people want to hurt people? Not enough hurt in the world, you've got to tease people with stuff like that!”

Монтэг послушно повернулся, подошел к камину и сунул руку сквозь медные брусья решетки навстречу жадному пламени.

— Глупые слова, глупые, ранящие душу слова, — продолжала миссис Бауэлс. — Почему люди стараются причинить боль друг другу? Разве мало и без того страданий на свете, так нужно еще мучить человека этакой чепухой.


“Clara, now, Clara,” begged Mildred, pulling her arm. “Come on, let's be cheery, you turn the ‘family’ on, now. Go ahead. Let's laugh and be happy, now, stop crying, we'll have a party!”

“No,” said Mrs. Bowles. “I'm trotting right straight home. You want to visit my house and ‘family,’ well and good. But I won't come in this fireman's crazy house again in my lifetime!”

— Клара, успокойся! — увещевала Милдред рыдающую миссис Фелпс, теребя ее за руку. — Прошу тебя, перестань! Мы включим «родственников», будем смеяться и веселиться. Да перестань же плакать! Мы сейчас устроим пирушку.

— Нет, — промолвила миссис Бауэлс. — Я ухожу. Если захотите навестить меня и моих «родственников», милости просим, в любое время. Но в этом доме, у этого сумасшедшего пожарника, ноги моей больше не будет.


“Go home.” Montag fixed his eyes upon her, quietly. “Go home and think of your first husband divorced and your second husband killed in a jet and your third husband blowing his brains out, go home and think of the dozen abortions you've had, go home and think of that and your damn Caesarian sections, too, and your children who hate your guts! Go home and think how it all happened and what did you ever do to stop it? Go home, go home!” he yelled. “Before I knock you down and kick you out of the door!”

— Уходите! — сказал Монтэг тихим голосом, глядя в упор на миссис Бауэлс. — Ступайте домой и подумайте о вашем первом муже, с которым вы развелись, о вашем втором муже, разбившемся в реактивной машине, о вашем третьем муже, который скоро тоже размозжит себе голову! Идите домой и подумайте о тех десятках абортов, что вы сделали, о ваших кесаревых сечениях, о ваших детях, которые вас ненавидят! Идите домой и подумайте над тем, как могло все это случиться и что вы сделали, чтобы этого не допустить. Уходите! — уже кричал он. — Уходите, пока я не ударил вас или не вышвырнул за дверь!

Doors slammed and the house was empty. Montag stood alone in the winter weather, with the parlour walls the colour of dirty snow.

Дверь хлопнула, дом опустел.

Монтэг стоял в ледяной пустыне гостиной, где стены напоминали грязный снег.


In the bathroom, water ran. He heard Mildred shake the sleeping tablets into her hand.

“Fool, Montag, fool, fool, oh God you silly fool...”

“Shut up!” He pulled the green bullet from his ear and jammed it into his pocket.

It sizzled faintly. “...fool... fool...”

Из ванной комнаты донесся плеск воды. Он слышал, как Милдред вытряхивала на ладонь из стеклянного флакончика снотворные таблетки.

— Вы глупец, Монтэг, глупец, глупец! О боже, какой вы идиот!..

— Замолчите! — Монтэг выдернул из уха зеленую пульку и сунул ее в карман, но она продолжала жужжать:

— Глупец... глупец!..


He searched the house and found the books where Mildred had stacked them behind the refrigerator. Some were missing and he knew that she had started on her own slow process of dispersing the dynamite in her house, stick by stick. But he was not angry now, only exhausted and bewildered with himself.

Монтэг обыскал весь дом и нашел наконец книги за холодильником, куда их засунула Милдред. Нескольких не хватало, и Монтэг понял, что Милдред сама начала понемножку изымать динамит из своего дома. Но гнев его уже погас. Он чувствовал только усталость и недоумение. Зачем он все это сделал?

He carried the books into the backyard and hid them in the bushes near the alley fence. For tonight only, he thought, in case she decides to do any more burning.

He went back through the house. “Mildred?” He called at the door of the darkened bedroom. There was no sound.

Outside, crossing the lawn, on his way to work, he tried not to see how completely dark and deserted Clarisse McClellan's house was...

Он отнес книги во двор и спрятал их в кустах у забора. Только на одну ночь. На тот случай, если Милдред опять надумает их жечь.

Вернувшись в дом, он прошелся по пустым комнатам.

— Милдред! — позвал он у дверей темной спальни. Никто не ответил.

Пересекая лужайку по пути к метро, Монтэг старался не замечать, каким мрачным и опустевшим был теперь дом Клариссы Маклеллан...


On the way downtown he was so completely alone with his terrible error that he felt the necessity for the strange warmness and goodness that came from a familiar and gentle voice speaking in the night. Already, in a few short hours, it seemed that he had known Faber a lifetime. Now he knew that he was two people, that he was above all Montag, who knew nothing, who did not even know himself a fool, but only suspected it. And he knew that he was also the old man who talked to him and talked to him as the train was sucked from one end of the night city to the other on one long sickening gasp of motion.

В этот час, идя на работу, он вдруг так остро ощутил свое полное одиночество и всю тяжесть совершенной им ошибки, что не выдержал и снова заговорил с Фабером — ему страстно захотелось услышать в ночной тиши этот слабый голос, полный удивительной теплоты и сердечности. Он познакомился с Фабером несколько часов назад, но ему уже казалось, что он знал его всю жизнь. Монтэг чувствовал теперь, что в нем заключены два человека: во-первых, он сам, Монтэг, который ничего не понимал, не понимал даже всей глубины своего невежества, лишь смутно догадывался об этом, и, во-вторых, этот старик, который разговаривал сейчас с ним, разговаривал все время, пока пневматический поезд бешено мчал его из одного конца спящего города в другой.

In the days to follow, and in the nights when there was no moon and in the nights when there was a very bright moon shining on the earth, the old man would go on with this talking and this talking, drop by drop, stone by stone, flake by flake. His mind would well over at last and he would not be Montag any more, this the old man told him, assured him, promised him.

Все дни, какие еще будут в его жизни, и все ночи — и темные, и озаренные ярким светом луны — старый профессор будет разговаривать с ним, роняя в его душу слово за словом, каплю за каплей, камень за камнем, искру за искрой. И когда-нибудь сознание его наконец переполнится и он перестанет быть Монтэгом. Так говорил ему старик, уверял его в том, обещал.

He would be Montag-plus-Faber, fire plus water, and then, one day, after everything had mixed and simmered and worked away in silence, there would be neither fire nor water, but wine. Out of two separate and opposite things, a third. And one day he would look back upon the fool and know the fool. Even now he could feel the start of the long journey, the leave-taking, the going away from the self he had been.

Они будут вместе — Монтэг и Фабер, огонь и вода, а потом, в один прекрасный день, когда все перемешается, перекипит и уляжется, не будет уже ни огня, ни воды, а будет вино. Из двух веществ, столь отличных одно от другого, создается новое, третье. И наступит день, когда он, оглянувшись назад, поймет, каким глупцом был раньше. Он и сейчас уже чувствовал, что этот долгий путь начался, что он прощается со своим прежним «я» и уходит от него.

It was good listening to the beetle hum, the sleepy mosquito buzz and delicate filigree murmur of the old man's voice at first scolding him and then consoling him in the late hour of night as he emerged from the steaming subway toward the firehouse world.

“Pity, Montag, pity. Don't haggle and nag them; you were so recently one o f them yourself. They are so confident that they will run on for ever. But they won't run on. They don't know that this is all one huge big blazing meteor that makes a pretty fire in space, but that some day it'll have to hit. They see only the blaze, the pretty fire, as you saw it.

Как приятно было слышать в ухе это гудение шмеля, это сонное комариное жужжание, тончайший филигранный звук старческого голоса! Вначале он бранил Монтэга, потом утешал в этот поздний ночной час, когда Монтэг, выйдя из душного туннеля метро, снова очутился в мире пожарных.

— Имейте снисхождение, Монтэг, снисхождение. Не высмеивайте их, не придирайтесь. Совсем недавно и вы были таким. Они свято верят, что так будет всегда. Но так всегда не будет. Они не знают, что вся их жизнь похожа на огромный пылающий метеор, несущийся сквозь пространство. Пока он летит, это красиво, но когда-нибудь он неизбежно должен упасть. А они ничего не видят — только этот нарядный, веселый блеск.


“Montag, old men who stay at home, afraid, tending their peanut-brittle bones, have no right to criticize. Yet you almost killed things at the start. Watch it! I'm with you, remember that. I understand how it happened. I must admit that your blind raging invigorated me. God, how young I felt! But now-I want you to feel old, I want a little of my cowardice to be distilled in you tonight. The next few hours, when you see Captain Beatty, tiptoe round him, let me hear him for you, let me feel the situation out. Survival is our ticket. Forget the poor, silly women...”

Монтэг, старик, который прячется у себя дома, оберегая свои старые кости, не имеет права критиковать. Но я все-таки скажу: вы чуть не погубили все в самом начале. Будьте осторожны. Помните, я всегда с вами. Я понимаю, как это у вас вышло. Должен сознаться, ваш слепой гнев придал мне бодрости. Господи, я вдруг почувствовал себя таким молодым! Но теперь я хочу, чтобы вы стали стариком, я хочу перелить в вас капельку моей трусости. В течение этих нескольких часов, что вы проведете с Битти, будьте осторожны, ходите вокруг него на цыпочках, дайте мне послушать его, дайте мне возможность оценить положение. Выжить — вот наш девиз. Забудьте об этих бедных глупых женщинах...

“I made them unhappier than they have been in years, Ithink,” said Montag. “It shocked me to see Mrs. Phelps cry. Maybe they're right, maybe it's best not to face things, to run, have fun. I don't know. I feel guilty—”

— Я их так расстроил, как они, наверно, ни разу за всю жизнь не расстраивались, — сказал Монтэг. — Я сам был потрясен, когда увидел слезы миссис Фелпс. И, может быть, они правы. Может быть, лучше не видеть жизни такой, как она есть, закрыть на все глаза и веселиться. Не знаю. Я чувствую себя виноватым...

“No, you mustn't! If there were no war, if there was peace in the world, I'd say fine, have fun! But, Montag, you mustn't go back to being just a fireman. All isn't well with the world.”

Montag perspired.

“Montag, you listening?”

“My feet,” said Montag. “I can't move them. I feel so damn silly. My feet won't move!”

— Нет, не надо! Если бы не было войны и на земле был мир, я бы сам сказал вам: веселитесь! Но нет, Монтэг, вы не имеете права оставаться только пожарником. Не все благополучно в этом мире.

Лоб Монтэга покрылся испариной.

— Монтэг, вы слышите меня?

— Мои ноги... — пробормотал Монтэг. — Я не могу ими двинуть. Какое глупое чувство. Мои ноги не хотят идти!


“Listen. Easy now,” said the old man gently. “I know, I know. You're afraid of making mistakes. Don't be. Mistakes can be profited by. Man, when I was young I shoved my ignorance in people's faces. They beat me with sticks. By the time I was forty my blunt instrument had been honed to a fine cutting point for me. If you hide your ignorance, no one will hit you and you'll never learn. Now, pick up your feet, into the firehouse with you!

— Слушайте, Монтэг. Успокойтесь, — мягко уговаривал старик. — Я понимаю, что с вами. Вы боитесь опять наделать ошибок. Но не бойтесь. Ошибки иногда полезны. Если бы вы только знали! Когда я был молод, я совал свое невежество всем в лицо. Меня били за это. И к сорока годам я отточил наконец оружие моих знаний. А если вы будете скрывать свое невежество, вас не будут бить и вы никогда не поумнеете. Ну, а теперь шагайте. Ну! Смелее! Идемте вместе на пожарную станцию!

We're twins, we're not alone any more, we're not separated out in different parlours, with no contact between. If you need help when Beatty pries at you, I'll be sitting right here in your eardrum making notes!”

Montag felt his right foot, then his left foot, move.

“Old man,” he said, “stay with me.”

Нас теперь двое. Вы больше не одиноки, мы уже не сидим каждый порознь в своей гостиной, разделенные глухой стеной. Если вам будет нужна помощь, когда Битти станет наседать на вас, я буду рядом, в вашей барабанной перепонке, я тоже буду слушать и все примечать!

Монтэг почувствовал, что его ноги — сначала правая, потом левая — снова обрели способность двигаться.

— Не покидайте меня, мой старый друг, — промолвил он.


The Mechanical Hound was gone. Its kennel was empty and the firehouse stood all about in plaster silence and the orange Salamander slept with its kerosene in its belly and the firethrowers crossed upon its flanks and Montag came in through the silence and touched the brass pole and slid up in the dark air, looking back at the deserted kennel, his heart beating, pausing, beating. Faber was a grey moth asleep in his ear, for the moment.

Beatty stood near the drop-hole waiting, but with his back turned as if he were not waiting.

Механического пса в конуре не было. Она была пуста, и белое оштукатуренное здание пожарной станции было погружено в тишину. Оранжевая Саламандра дремала, наполнив брюхо керосином, на ее боках, закрепленные крест-накрест, отдыхали огнеметы. Монтэг прошел сквозь эту тишину и, ухватившись рукой за бронзовый шест, взлетел вверх, в темноту, не сводя глаз с опустевшего логова механического зверя. Сердце его то замирало, то снова начинало бешено колотиться. Фабер на время затих в его ухе, словно серая ночная бабочка.

На верхней площадке стоял Битти. Он стоял спиной к люку, будто и не ждал никого.


“Well,” he said to the men playing cards, “here comes a very strange beast which in all tongues is called a fool.”

He put his hand to one side, palm up, for a gift. Montag put the book in it. Without even glancing at the title, Beatty tossed the book into the trash-basket and lit a cigarette. “‘Who are a little wise, the best fools be.’ Welcome back, Montag. I hope you'll be staying, with us, now that your fever is done and your sickness over. Sit in for a hand of poker?”

— Вот, — сказал он, обращаясь к пожарным, игравшим в карты, — вот идет любопытнейший экземпляр, на всех языках мира именуемый дураком.

Не оборачиваясь, он протянул руку ладонью кверху, молчаливо требуя дани. Монтэг вложил в нее книгу. Даже не взглянув на обложку, Битти швырнул книгу в мусорную корзинку и закурил сигарету.

— «Самый большой дурак тот, в ком есть хоть капля ума». Добро пожаловать, Монтэг. Надеюсь, вы теперь останетесь подежурить с нами, раз лихорадка у вас прошла и вы опять здоровы? В покер сыграем?


They sat and the cards were dealt. In Beatty's sight, Montag felt the guilt of his hands. His fingers were like ferrets that had done some evil and now never rested, always stirred and picked and hid in pockets, moving from under Beatty's alcohol-flame stare. If Beatty so much as breathed on them, Montag felt that his hands might wither, turn over on their sides, and never be shocked to life again; they would be buried the rest of his life in his coat-sleeves, forgotten. For these were the hands that had acted on their own, no part of him, here was where the conscience first manifested itself to snatch books, dart off with job and Ruth and Willie Shakespeare, and now, in the firehouse, these hands seemed gloved with blood.

Они сели к столу. Раздали карты. В присутствии Битти Монтэг остро ощущал виновность своих рук. Его пальцы шныряли, как напроказившие хорьки, ни минуты не оставаясь в покое. Они то нервно шевелились, то теребили что-то, то прятались в карманы от бледного, как спиртовое пламя, взгляда Битти. Монтэгу казалось, что стоит брандмейстеру дохнуть на них — и руки усохнут, скорчатся и больше уж никогда не удастся вернуть их к жизни, они навсегда будут похоронены в глубине рукавов его куртки. Ибо эти руки вздумали жить и действовать по своей воле, независимо от Монтэга, в них впервые проявило себя его сознание, реализовалась его тайная жажда схватить книгу и убежать, унося с собой Иова, Руфь или Шекспира. Здесь, на пожарной станции, они казались руками преступника, обагренными кровью.

Twice in half an hour, Montag had to rise from the game and go to the latrine to wash his hands. When he came back he hid his hands under the table.

Beatty laughed. “Let's have your hands in sight, Montag.

Not that we don't trust you, understand, but—”

They all laughed.

Дважды в течение получаса Монтэг вставал и выходил в уборную мыть руки. Вернувшись, он прятал их под столом.

Битти рассмеялся:

— А ну-ка держите ваши руки на виду, Монтэг. Не то, чтобы мы вам не доверяли, но знаете ли, все-таки...

Все захохотали.


“Well,” said Beatty, “the crisis is past and all is well, the sheep returns to the fold. We're all sheep who have strayed at times. Truth is truth, to the end of reckoning, we've cried. They are never alone that are accompanied with noble thoughts, we've shouted to ourselves. ‘Sweet food of sweetly uttered knowledge,’ Sir Philip Sidney said. But on the other hand: ‘Words are like leaves and where they most abound, Much fruit of sense beneath is rarely found.’ Alexander Pope. What do you think of that?”

— Ладно уж, — сказал Битти. — Кризис миновал, и все опять хорошо. Заблудшая овца вернулась в стадо. Всем нам случалось в свое время заблуждаться. Правда всегда будет правдой, кричали мы. Не одиноки те, кто носит в себе благородные мысли, убеждали мы себя. «О мудрость, скрытая в живых созвучьях», — как сказал сэр Филип Сидней. Но, с другой стороны: «Слова листве подобны, и где она густа, так вряд ли плод таится под сению листа», — сказал Александр Поп. Что вы об этом думаете, Монтэг?

“I don't know.”

“Careful,” whispered Faber, living in another world, far away.

“Or this? ‘A little learning is a dangerous thing. Drink deep, or taste not the Pierian spring; There shallow draughts intoxicate the brain, and drinking largely sobers us again.’ Pope. Same Essay. Where does that put you?”

Montag bit his lip.

— Не знаю.

— Осторожно, — шептал Фабер из другого далекого мира.

— Или вот еще: «Опасно мало знать, о том не забывая, кастальскою струей налей бокал до края. От одного глотка ты опьянеешь разом, но пей до дна и вновь обрящешь светлый разум». Поп, те же «Опыты». Это, пожалуй, и к вам приложимо, Монтэг, а? Как вам кажется?

Монтэг прикусил губу.


“I'll tell you,” said Beatty, smiling at his cards. “That made you for a little while a drunkard. Read a few lines and off you go over the cliff. Bang, you're ready to blow up the world, chop off heads, knock down women and children, destroy authority. I know, I've been through it all.”

“I'm all right,” said Montag, nervously.

— Сейчас объясню, — сказал Битти, улыбаясь и глядя в карты. — Вы ведь как раз и опьянели от одного глотка. Прочитали несколько строчек, и голова пошла кругом. Трах-тарарах! Вы уже готовы взорвать вселенную, рубить головы, топтать ногами женщин и детей, ниспровергать авторитеты. Я знаю, я сам прошел через это.

— Нет, я ничего, — ответил Монтэг в смятении.


“Stop blushing. I'm not needling, really I'm not. Do you know, I had a dream an hour ago. I lay down for a cat-nap and in this dream you and I, Montag, got into a furious debate on books. You towered with rage, yelled quotes at me. I calmly parried every thrust. Power, I said, And you, quoting Dr. Johnson, said ‘Knowledge is more than equivalent to force!’ And I said, ‘Well, Dr. Johnson also said, dear boy, that “He is no wise man that will quit a certainty for an uncertainty.’” Stick with the fireman, Montag. All else is dreary chaos!”

— Не краснейте, Монтэг. Право же, я не смеюсь над вами. Знаете, час назад я видел сон. Я прилег отдохнуть, и мне приснилось, что мы с вами, Монтэг, вступили в яростный спор о книгах. Вы метали громы и молнии и сыпали цитатами, а я спокойно отражал каждый ваш выпад. «Власть», — говорил я. А вы, цитируя доктора Джонсона, отвечали: «Знания сильнее власти». А я вам: тот же Джонсон, дорогой мой мальчик, сказал: «Безумец тот, кто хочет поменять определенность на неопределенность». Держитесь пожарников, Монтэг. Все остальное — мрачный хаос!

“Don't listen,” whispered Faber. “He's trying to confuse. He's slippery. Watch out!”

Beatty chuckled. “And you said, quoting, ‘Truth will come to light, murder will not be hid long!’ And I cried in good humour, ‘Oh God, he speaks only of his horse!’ And ‘The Devil can cite Scripture for his purpose.’ And you yelled, ‘This age thinks better of a gilded fool, than of a threadbare saint in wisdom's school!’

— Не слушайте его, — шептал Фабер. — Он хочет сбить вас с толку. Он скользкий, как угорь. Будьте осторожны!

Битти засмеялся довольным смешком.

— Вы же мне ответили на это: «Правда, рано или поздно, выйдет на свет божий. Убийство не может долго оставаться сокрытым». А я воскликнул добродушно:

«О господи, он все про своего коня!» А еще я сказал: «И черт умеет иной раз сослаться на священное писание». А вы кричали мне в ответ: «Выше чтят у нас дурака в атласе, чем мудрого в бедном платье!»


And I whispered gently, ‘The dignity of truth is lost with much protesting.’ And you screamed, ‘Carcasses bleed at the sight of the murderer!’ And I said, patting your hand, ‘What, do I give you trench mouth?’ And you shrieked, ‘Knowledge is power!’ and ‘A dwarf on a giant's shoulders of the furthest of the two!’ and I summed my side up with rare serenity in, ‘The folly of mistaking a metaphor for a proof, a torrent of verbiage for a spring of capital truths, and oneself as an oracle, is inborn in us, Mr. Valery once said.’”

Тогда я тихонько шепнул вам: «Нужна ли истине столь ярая защита?» А вы снова кричали: «Убийца здесь — и раны мертвецов раскрылись вновь и льют потоки крови!» Я отвечал, похлопав вас по руке: «Ужель такую жадность пробудил я в вас?» А вы вопили: «Знание- сила! И карлик, взобравшись на плечи великана, видит дальше его!» Я же с величайшим спокойствием закончил наш спор словами: «Считать метафору доказательством, поток праздных слов источником истины, а себя оракулом — это заблуждение, свойственное всем нам», — как сказал однажды мистер Поль Валери.

Montag's head whirled sickeningly. He felt beaten unmercifully on brow, eyes, nose, lips, chin, on shoulders, on upflailing arms. He wanted to yell, “No! shut up, you're confusing things, stop it!” Beatty's graceful fingers thrust out to seize his wrist.

У Монтэга голова шла кругом. Ему казалось, что его нещадно избивают по голове, глазам, лицу, плечам, по беспомощно поднятым рукам. Ему хотелось крикнуть: «Нет! Замолчите! Вы стараетесь все запутать. Довольно!»

Тонкие нервные пальцы Битти схватили Монтэга за руку.


“God, what a pulse! I've got you going, have I, Montag. Jesus God, your pulse sounds like the day after the war. Everything but sirens and bells! Shall I talk some more? I like your look of panic. Swahili, Indian, English Lit., I speak them all. A kind of excellent dumb discourse, Willie!”

“Montag, hold on!” The moth brushed Montag's ear. “He's muddying the waters!”

— Боже, какой пульс! Здорово я вас взвинтил, Монтэг, а? Черт, пульс у вас скачет, словно на другой день после войны. Не хватает только труб и звона колоколов. Поговорим еще? Мне нравится ваш взволнованный вид. На каком языке мне держать речь? Суахили, хинди, английский литературный — я говорю на всех. Но это похоже на беседу с немым, не так ли, мистер Вилли Шекспир?

— Держитесь, Монтэг! — прошелестела ему на ухо мошка. — Он мутит воду!


“Oh, you were scared silly,” said Beatty, “for I was doing a terrible thing in using the very books you clung to, to rebut you on every hand, on every point! What traitors books can be! You think they're backing you up, and they turn on you. Others can use them, too, and there you are, lost in the middle of the moor, in a great welter of nouns and verbs and adjectives. And at the very end of my dream, along I came with the Salamander and said, Going my way? And you got in and we drove back to the firehouse in beatific silence, all -dwindled away to peace.” Beatty let Montag's wrist go, let the hand slump limply on the table. “All's well that is well in the end.”

— Ох, как вы испугались, — продолжал Битти. — Я и правда поступил жестоко — использовал против вас те самые книги, за которые вы так цеплялись, использовал для того, чтобы опровергать вас на каждом шагу, на каждом слове. Ах, книги — это такие предатели! Вы думаете, они вас поддержат, а они оборачиваются против вас же. Не только вы, другой тоже может пустить в ход книгу, и вот вы уже увязли в трясине, в чудовищной путанице имен существительных, глаголов, прилагательных. А кончился мой сон тем, что я подъехал к вам на Саламандре и спросил: «Нам не по пути?» Вы вошли в машину, и мы помчались обратно на пожарную станцию, храня блаженное молчание, страсти улеглись, и между нами снова был мир.

Битти отпустил руку Монтэга, и она безжизненно упала на стол.

— Все хорошо, что хорошо кончается.


Silence. Montag sat like a carved white stone. The echo of the final hammer on his skull died slowly away into the black cavern where Faber waited for the echoes to subside. And then when the startled dust had settled down about Montag's mind, Faber began, softly,

Тишина. Монтэг сидел, словно белое каменное изваяние. Отголоски последних нанесенных ему ударов медленно затихали где-то в темных пещерах мозга. Фабер ждал, пока они затихнут совсем. И когда осели наконец вихри пыли, взметенные в сознании Монтэга, Фабер начал тихим голосом:

“All right, he's had his say. You must take it in. I'll say my say, too, in the next few hours. And you'll take it in. And you'll try to judge them and make your decision as to which way to jump, or fall. But I want it to be your decision, not mine, and not the Captain's. But remember that the Captain belongs to the most dangerous enemy of truth and freedom, the solid unmoving cattle of the majority. Oh, God, the terrible tyranny of the majority. We all have our harps to play. And it's up to you now to know with which ear you'll listen.”

— Хорошо, он сказал все, что хотел. Вы это выслушали. Теперь в ближайшие часы буду говорить я. Вам придется выслушать и это. А потом постарайтесь разобраться и решить — с кем вы. Но я хочу, чтобы вы решили это сами, чтобы это решение было вашим собственным, а не моим и не брандмейстера Битти. Одного только не забывайте — брандмейстер принадлежит к числу самых опасных врагов истины и свободы, к тупому и равнодушному стаду нашего большинства. О, эта ужасная тирания большинства! Мы с Битти поем разные песни. От вас самого зависит, кого вы станете слушать.

Montag opened his mouth to answer Faber and was saved this error in the presence of others when the station bell rang. The alarm-voice in the ceiling chanted. There was a tacking-tacking sound as the alarm-report telephone typed out the address across the room. Captain Beatty, his poker cards in one pink hand, walked with exaggerated slowness to the phone and ripped out the address when the report was finished. He glanced perfunctorily at it, and shoved it in his pocket. He came back and sat down. The others looked at him.

Монтэг уже открыл было рот, чтобы ответить Фаберу, но звон пожарного колокола вовремя помешал ему совершить эту непростительную оплошность. Рупор пожарного сигнала гудел под потолком. В другом конце комнаты стучал телефонный аппарат, записывающий адрес. Брандмейстер Битти, держа карты в розовой руке, нарочито медленным шагом подошел к аппарату и оторвал бумажную ленту. Небрежно взглянув на адрес, он сунул его в карман и, вернувшись к столу, снова сел. Все глядели на него.

“It can wait exactly forty seconds while I take all the money away from you,” said Beatty, happily.

Montag put his cards down.

“Tired, Montag? Going out of this game?”

“Yes.”

— С этим можно подождать ровно сорок секунд, как раз столько, сколько мне нужно, чтобы обыграть вас, — весело сказал Битти.

Монтэг положил карты на стол.

— Устали, Монтэг? Хотите выйти из игры?

— Да.


“Hold on. Well, come to think of it, we can finish this hand later. Just leave your cards face down and hustle the equipment. On the double now.” And Beatty rose up again. “Montag, you don't look well? I'd hate to think you were coming down with another fever...”

“I'll be all right.”

— Ну! Не падайте духом! Впрочем, можно закончить партию после. Положите ваши карты на стол рубашкой кверху: вернемся — доиграем. А теперь пошевеливайтесь! Живо! — Битти поднялся. — Монтэг, мне не нравится ваш вид. Уж не собираетесь ли вы опять захворать?

— Да нет, я здоров, я поеду.


“You'll be fine. This is a special case. Come on, jump for it!”

They leaped into the air and clutched the brass pole as if it were the last vantage point above a tidal wave passing below, and then the brass pole, to their dismay slid them down into darkness, into the blast and cough and suction of the gaseous dragon roaring to life!

“Hey!”

— Да, вы должны поехать. Это особый случай. Ну, вперед!..

Они прыгнули в провал люка, крепко ухватившись руками за медный шест, словно в нем было единственное спасение от взмывавших снизу волн. Но шест низвергнул их прямо в пучину, где уже фыркал, рычал и кашлял, пробуждаясь, бензиновый дракон.

— Э-эй!


They rounded a corner in thunder and siren, with concussion of tyres, with scream of rubber, with a shift of kerosene bulk in the glittery brass tank, like the food in the stomach of a giant; with Montag's fingers jolting off the silver rail, swinging into cold space, with the wind tearing his hair back from his head, with the wind whistling in his teeth, and him all the while thinking of the women, the chaff women in his parlour tonight, with the kernels blown out from under them by a neon wind, and his silly damned reading of a book to them. How like trying to put out fires with water-pistols, how senseless and insane. One rage turned in for another. One anger displacing another. When would he stop being entirely mad and be quiet, be very quiet indeed?

С грохотом и ревом они завернули за угол — скрипели тормоза, взвизгивали шины, плескался керосин в блестящем медном брюхе Саламандры, словно пища в животе великана. Пальцы Монтэга прыгали на сверкающих поручнях, то и дело срываясь в холодную пустоту, ветер рвал волосы, свистел в зубах, а Монтэг думал, все время неотрывно думал о тех женщинах в его гостиной, пустых женщинах, из которых неоновый ветер давно уже выдул последние зернышки разума, и о своей нелепой идиотской затее читать им книгу. Все равно, что пытаться погасить пожар из водяного пистолета Бред, сумасшествие! Просто припадок бешенства. Еще одна вспышка гнева, с которой он не умел совладать. Когда же он победит в себе это безумие и станет спокоен, по-настоящему спокоен?

“Here we go!”

Montag looked up. Beatty never drove, but he was driving tonight, slamming the Salamander around corners, leaning forward high on the driver's throne, his massive black slicker flapping out behind so that he seemed a great black bat flying above the engine, over the brass numbers, taking the full wind.

— Вперед, вперед!

Монтэг оторвал глаза от поручней. Обычно Битти никогда не садился за руль, но сегодня машину вел он, круто сворачивая на поворотах, наклонившись вперед с высоты водительского трона, полы его тяжелого черного макинтоша хлопали и развевались — он был как огромная летучая мышь, несущаяся над машиной, грудью навстречу ветру.


“Here we go to keep the world happy, Montag!”

Beatty's pink, phosphorescent cheeks glimmered in the high darkness, and he was smiling furiously.

“Here we are!”

— Вперед, вперед, чтобы сделать мир счастливым! Так, Монтэг?

Розовые, словно фосфоресцирующие щеки Битти отсвечивали в темноте, он улыбался с каким-то остервенением.

— Вот мы и прибыли!


The Salamander boomed to a halt, throwing men off in slips and clumsy hops. Montag stood fixing his raw eyes to the cold bright rail under his clenched fingers.

I can't do it, he thought. How can I go at this new assignment, how can I go on burning things? I can't go in this place.

Саламандра круто остановилась. Неуклюжими прыжками посыпались с нее люди. Монтэг стоял, не отрывая воспаленных глаз от холодных блестящих поручней, за которые судорожно уцепились его пальцы.

«Я не могу сделать это, — думал он. — Как могу я выполнить это задание, как могу я снова жечь? Я не могу войти в этот дом».


Beatty, smelling of the wind through which he had rushed, was at Montag's elbow. “All right, Montag?”

The men ran like cripples in their clumsy boots, as quietly as spiders.

Битти — от него еще пахло ветром, сквозь который они только что мчались, — вырос рядом.

— Ну, Монтэг!

Пожарные, в своих огромных сапогах похожие на калек, разбегались бесшумно, как пауки.


At last Montag raised his eyes and turned. Beatty was watching his face.

“Something the matter, Montag?”

“Why,” said Montag slowly, “we've stopped in front of my house.”

Наконец, оторвав глаза от поручней, Монтэг обернулся. Битти следил за его лицом.

— Что с вами, Монтэг?

— Что это? — медленно произнес Монтэг. — Мы же остановились у моего дома?










PART III

BURNING BRIGHT

Часть 3. ОГОНЬ ГОРИТ ЯРКО



LIGHTS flicked on and house-doors opened all down the street, to watch the carnival set up. Montag and Beatty stared, one with dry satisfaction, the other with disbelief, at the house before them, this main ring in which torches would be juggled and fire eaten.

“Well,” said Beatty, “now you did it. Old Montag wanted to fly near the sun and now that he's burnt his damn wings, he wonders why. Didn't I hint enough when I sent the Hound around your place?”

В домах вдоль улицы зажигались огни, распахивались двери. Люди выбегали посмотреть на праздник огня. Битти и Монтэг глядели, один с сдержанным удовлетворением, другой не веря своим глазам, на дом, которому суждено было стать главной ареной представления: здесь будут жонглировать факелами и глотать пламя.

— Ну вот, — промолвил Битти, — вы добились своего. Старина Монтэг вздумал взлететь к солнцу, и теперь, когда ему обожгло крылышки, он недоумевает, как это могло случиться. Разве я не предупредил вас достаточно ясно, когда подослал пса к вашим дверям?


Montag's face was entirely numb and featureless; he felt his head turn like a stone carving to the dark place next door, set in its bright borders of flowers.

Beatty snorted. “Oh, no! You weren't fooled by that little idiot's routine, now, were you? Flowers, butterflies, leaves, sunsets, oh, hell! It's all in her file. I'll be damned. I've hit the bullseye. Look at the sick look on your face. A few grass-blades and the quarters of the moon. What trash. What good did she ever do with all that?”

Застывшее лицо Монтэга ничего не выражало, он почувствовал, как его голова медленно и тяжело, словно каменная, повернулась в сторону соседнего дома — темного и мрачного среди окружавших его ярких цветочных клумб.

Битти презрительно фыркнул:

— Э, бросьте! Неужто вас одурачила эта маленькая сумасбродка со своим избитым репертуаром? А, Монтэг? Цветочки, листочки, мотыльки, солнечный закат. Знаем, знаем! Все записано в ее карточке. Эгэ! Да я, кажется, попал в точку! Достаточно поглядеть на ваше потерянное лицо. Несколько травинок и лунный серп! Экая чушь! И что хорошего она всем этим сделала?


Montag sat on the cold fender of the Dragon, moving his head half an inch to the left, half an inch to the right, left, right, left right, left...

“She saw everything. She didn't do anything to anyone. She just let them alone.”

Монтэг присел на холодное крыло Саламандры. Он несколько раз повернул свою одеревеневшую голову, вправо — влево, вправо — влево...

— Она все видела. Она никому ничего не сделала. Она никого не трогала...


“Alone, hell! She chewed around you, didn't she? One of those damn do-gooders with their shocked, holier-than-thou silences, their one talent making others feel guilty. God damn, they rise like the midnight sun to sweat you in your bed!”

The front door opened; Mildred came down the steps, running, one suitcase held with a dream-like clenching rigidity in her fist, as a beetle-taxi hissed to the curb.

“Mildred!”

— Не трогала! Как бы не так! А возле вас она не вертелась? Ох уж эти мне любители делать добро, с их святейшими минами, с их высокомерным молчанием и единственным талантом: заставлять человека ни с того ни с сего чувствовать себя виноватым. Черт бы их всех побрал! Красуются, словно солнце в полночь, чтобы тебе и в постели покоя не было!

Дверь дома отворилась, по ступенькам сбежала Милдред, сжимая чемодан в закостеневшей руке. Со свистом затормозив, у тротуара остановилось такси.

— Милдред!


She ran past with her body stiff, her face floured with powder, her mouth gone, without lipstick.

“Mildred, you didn't put in the alarm!”

She shoved the valise in the waiting beetle, climbed in, and sat mumbling, “Poor family, poor family, oh everything gone, everything, everything gone now...”

Она пробежала мимо, прямая и застывшая, — лицо белое от пудры, рта нет — забыла накрасить губы.

— Милдред, неужели это ты дала сигнал тревоги?

Она сунула чемодан в машину и опустилась на сиденье, бормоча как во сне:

— Бедные мои «родственники», бедняжки, бедняжки! Все погибло, все, все теперь погибло...


Beatty grabbed Montag's shoulder as the beetle blasted away and hit seventy miles an hour, far down the street, gone.

There was a crash like the falling parts of a dream fashioned out of warped glass, mirrors, and crystal prisms. Montag drifted about as if still another incomprehensible storm had turned him, to see Stoneman and Black wielding axes, shattering window-panes to provide cross-ventilation.

Битти схватил Монтэга за плечо. Машина рванула и, сразу же набрав скорость до семидесяти миль в час, исчезла в конце улицы.

Раздался звон. как будто вдребезги рассыпалась мечта, созданная из граненого стекла, зеркал и хрустальных призм. Монтэг машинально повернулся — его словно подтолкнуло неведомо откуда налетевшим вихрем. И он увидел, что Стоунмен и Блэк, размахивая топорами, крушат оконные рамы, давая простор сквозняку.


The brush of a death's-head moth against a cold black screen. “Montag, this is Faber. Do you hear me? What is happening

“This is happening to me,” said Montag.

Шорох крыльев ночной бабочки, бьющейся о холодную черную преграду.

— Монтэг, это я — Фабер. Вы слышите меня? Что случилось?

— Теперь это случилось со мной, — ответил Монтэг.


“What a dreadful surprise,” said Beatty. “For everyone nowadays knows, absolutely is certain, that nothing will ever happen to me. Others die, I go on. There are no consequences and no responsibilities. Except that there are. But let's not talk about them, eh? By the time the consequences catch up with you, it's too late, isn't it, Montag?”

“Montag, can you get away, run?” asked Faber.

— Ах, скажите, какая неожиданность! — воскликнул Битти. — В наши дни всякий почему-то считает, всякий твердо уверен, что с ним ничего не может случиться. Другие умирают, но я живу. Для меня, видите ли, нет ни последствий, ни ответственности. Но только они есть, вот в чем беда. Впрочем, что об этом толковать! Когда уж дошло до последствий, так разговаривать поздно, правда, Монтэг?

— Монтэг, можете вы спастись? Убежать? — спрашивал Фабер.


Montag walked but did not feel his feet touch the cement and then the night grasses. Beatty flicked his igniter nearby and the small orange flame drew his fascinated gaze.

“What is there about fire that's so lovely? No matter what age we are, what draws us to it?” Beatty blew out the flame and lit it again. “It's perpetual motion; the thing man wanted to invent but never did. Or almost perpetual motion. If you let it go on, it'd burn our lifetimes out.

Монтэг медленно шел к дому, но не чувствовал, как его ноги ступают сперва по цементу дорожки, потом по влажной ночной траве. Где-то рядом Битти щелкнул зажигалкой, и глаза Монтэга, как зачарованные, при-ковались к оранжевому язычку пламени.

— Почему огонь полон для нас такой неизъяснимой прелести? Что влечет к нему и старого и малого? — Битти погасил и снова зажег маленькое пламя. — Огонь — это вечное движение. То, что человек всегда стремился найти, но так и не нашел. Или почти вечное. Если ему не препятствовать, он бы горел, не угасая, в течение всей нашей жизни.


What is fire? It's a mystery. Scientists give us gobbledegook about friction and molecules. But they don't really know. Its real beauty is that it destroys responsibility and consequences. A problem gets too burdensome, then into the furnace with it. Now, Montag, you're a burden. And fire will lift you off my shoulders, clean, quick, sure; nothing to rot later. Antibiotic, aesthetic, practical.”

И все же, что такое огонь? Тайна. Загадка! Ученые что-то лепечут о трении и молекулах, но, в сущности, они ничего не знают. А главная прелесть огня в том, что он уничтожает ответственность и последствия. Если проблема стала чересчур обременительной — в печку ее. Вот и вы, Монтэг, сейчас представляете собой этакое же бремя. Огонь снимет вас с моих плеч быстро, чисто и наверняка. Даже гнить будет нечему. Удобно. Гигиенично. Эстетично.

Montag stood looking in now at this queer house, made strange by the hour of the night, by murmuring neighbour voices, by littered glass, and there on the floor, their covers torn off and spilled out like swan-feathers, the incredible books that looked so silly and really not worth bothering with, for these were nothing but black type and yellowed paper, and ravelled binding.

Mildred, of course. She must have watched him hide the books in the garden and brought them back in. Mildred. Mildred.

Монтэг глядел на свой дом, казавшийся ему сейчас таким чужим и странным: поздний ночной час, шепот соседей, осколки разбитого стекла и вон там на полу — Книги с оторванными переплетами и разлетевшимися, словно лебединые перья, страницами, непонятные книги, которые сейчас выглядят так нелепо и, право же, не стоят, чтобы из-за них столько волноваться, -просто пожелтевшая бумага, черные литеры и потрепанные переплеты.

Это все, конечно, Милдред. Она, должно быть, видела, как он прятал книги в саду, и снова внесла их в дом. Милдред, Милдред.


“I want you to do this job all by your lonesome, Montag. Not with kerosene and a match, but piecework, with a flamethrower. Your house, your clean-up.”

“Montag, can't you run, get away!”

“No!” cried Montag helplessly. “The Hound! Because of the Hound!”

— Я хочу, чтобы вы один проделали всю работу, Монтэг. Но не с керосином и спичкой, а шаг за шагом, с огнеметом. Вы сами должны очистить свой дом.

— Монтэг, разве вы не можете скрыться, убежать?

— Нет! — воскликнул Монтэг в отчаянии. — Механический пес! Из-за него нельзя!


Faber heard, and Beatty, thinking it was meant for him, heard. “Yes, the Hound's somewhere about the neighbourhood, so don't try anything. Ready?”

“Ready.” Montag snapped the safety-catch on the flamethrower.

“Fire!”

Фабер услышал, но услышал и брандмейстер Битти, решивший, что эти слова относятся к нему.

— Да, пес где-то поблизости, — ответил он, — так что не вздумайте устраивать какие-нибудь фокусы. Готовы?

— Да. — Монтэг щелкнул предохранителем огнемета.

— Огонь!


A great nuzzling gout of flame leapt out to lap at the books and knock them against the wall. He stepped into the bedroom and fired twice and the twin beds went up in a great simmering whisper, with more heat and passion and light than he would have supposed them to contain. He burnt the bedroom walls and the cosmetics chest because he wanted to change everything, the chairs, the tables, and in the dining-room the silverware and plastic dishes, everything that showed that he had lived here in this empty house with a strange woman who would forget him tomorrow, who had gone and quite forgotten him already, listening to her Seashell radio pour in on her and in on her as she rode across town, alone.

Огромный язык пламени вырвался из огнемета, ударил в книги, отбросил их к стене. Монтэг вошел в спальню и дважды выстрелил по широким постелям, они вспыхнули с громким свистящим шепотом и так яростно запылали, что Монтэг даже удивился: кто бы подумал, что в них заключено столько жара и страсти. Он сжег стены спальни и туалетный столик жены, потому что жаждал все это изменить, он сжег стулья, столы, а в столовой — ножи, вилки и посуду из пластмассы — все, что напоминало о том, как он жил здесь, в этом пустом доме, рядом с чужой ему женщиной, которая забудет его завтра, которая ушла и уже забыла его и мчится сейчас одна по городу, слушая только то, что нашептывает ей в уши радио-"Ракушка».

And as before, it was good to burn, he felt himself gush out in the fire, snatch, rend, rip in half with flame, and put away the senseless problem. If there was no solution, well then now there was no problem, either. Fire was best for everything!

“The books, Montag!”

И, как и прежде, жечь было наслаждением — приятно было дать волю своему гневу, жечь, рвать, крушить, раздирать в клочья, уничтожать бессмысленную проблему. Нет решения? Так вот же, теперь не будет и проблемы! Огонь разрешает все!

— Монтэг, книги!


The books leapt and danced like roasted birds, their wings ablaze with red and yellow feathers.

And then he came to the parlour where the great idiot monsters lay asleep with their white thoughts and their snowy dreams. And he shot a bolt at each of the three blank walls and the vacuum hissed out at him. The emptiness made an even emptier whistle, a senseless scream. He tried to think about the vacuum upon which the nothingness had performed, but he could not. He held his breath so the vacuum could not get into his lungs. He cut off its terrible emptiness, drew back, and gave the entire room a gift of one huge bright yellow flower of burning. The fire-proof plastic sheath on everything was cut wide and the house began to shudder with flame.

Книги подскакивали и метались, как опаленные птицы их крылья пламенели красными и желтыми перьями.

Затем он вошел в гостиную, где в стенах притаились погруженные в сон огромные безмозглые чудища, с их белыми пустыми думами и холодными снежными снами. Он выстрелил в каждую из трех голых стен, и вакуумные колбы лопнули с пронзительным шипением — пустота откликнулась Монтэгу яростным пустым свистом, бессмысленным криком. Он пытался представить себе ее, рождавшую такие же пустые и бессмысленные образы, и не мог. Он только задержал дыхание, чтобы пустота не проникла в его легкие. Как ножом, он разрезал ее и, отступив назад, послал комнате в подарок еще один огромный ярко-желтый цветок пламени. Огнеупорный слой, покрывавший стены, лопнул, и дом стал содрогаться в пламени.


“When you're quite finished,” said Beatty behind him. “You're under arrest.”

The house fell in red coals and black ash. It bedded itself down in sleepy pink-grey cinders and a smoke plume blew over it, rising and waving slowly back and forth in the sky. It was three-thirty in the morning. The crowd drew back into the houses; the great tents of the circus had slumped into charcoal and rubble and the show was well over.

— Когда закончите, — раздался за его спиной голос Битти, — имейте в виду, вы арестованы.

Дом рухнул грудой красных углей и черного нагара. Он лежал на земле, укрытый периной из сонного розовато-серого пепла, и высокий султан дыма вставал над развалинами, тихо колеблясь в небе. Была половина четвертого утра. Люди разошлись по домам: от циркового балагана осталась куча золы и щебня. Представление окончилось.


Montag stood with the flame-thrower in his limp hands, great islands of perspiration drenching his armpits, his face smeared with soot. The other firemen waited behind him, in the darkness, their faces illuminated faintly by the smouldering foundation.

Montag started to speak twice and then finally managed to put his thought together.

“Was it my wife turned in the alarm?”

Монтэг стоял, держа огнемет в ослабевших руках, темные пятна пота расползались под мышками, лицо было все в саже. За ним молча стояли другие пожарники, их лица освещал слабый отблеск догорающих огней.

Монтэг дважды пытался заговорить. Наконец, собравшись с мыслями, он спросил:

— Моя жена дала сигнал тревоги?


Beatty nodded. “But her friends turned in an alarm earlier, that I let ride. One way or the other, you'd have got it. It was pretty silly, quoting poetry around free and easy like that. It was the act of a silly damn snob. Give a man a few lines of verse and he thinks he's the Lord of all Creation. You think you can walk on water with your books. Well, the world can get by just fine without them. Look where they got you, in slime up to your lip. If I stir the slime with my little finger, you'll drown!”

Битти утвердительно кивнул.

— А еще раньше то же самое сделали ее приятельницы, только я не хотел торопиться. Так или иначе, а вы бы все равно попались, Монтэг! Очень глупо было с вашей стороны декламировать стихи направо и налево. Совершенно идиотская заносчивость. Дайте человеку прочитать несколько рифмованных строчек, и он возомнит себя владыкой вселенной. Вы решили, что можете творить чудеса вашими книгами. А оказалось, что мир прекрасно обходится без них. Посмотрите, куда они вас завели, — вы по горло увязли в трясине, стоит мне двинуть мизинцем, и она поглотит вас!


Montag could not move. A great earthquake had come with fire and levelled the house and Mildred was under there somewhere and his entire life under there and he could not move. The earthquake was still shaking and falling and shivering inside him and he stood there, his knees half-bent under the great load of tiredness and bewilderment and outrage, letting Beatty hit him without raising a hand.

“Montag, you idiot, Montag, you damn fool; why did you really do it?”

Монтэг не шевельнулся. Землетрясение и огненная буря только что сравняли его дом с землей, там, под обломками была погребена Милдред и вся его жизнь тоже, и у него не было сил двинуться с места. Отголоски пронесшейся бури еще отдавались где-то внутри, затихая, колени Монтэга сгибались от страшного груза усталости, недоумения, гнева. Он безропотно позволял Битти наносить удар за ударом.

— Монтэг, вы — идиот! Вы — непроходимый дурак! Ну зачем, скажите пожалуйста, вы это сделали?


Montag did not hear, he was far away, he was running with his mind, he was gone, leaving this dead soot-covered body to sway in front of another raving fool.

“Montag, get out of there!” said Faber.

Montag listened.

Монтэг не слышал. Мысленно он был далеко и убегал прочь, оставив свое бездыханное, измазанное сажей тело в жертву этому безумствующему маньяку.

— Монтэг, бегите! — настаивал Фабер.

Монтэг прислушался.


Beatty struck him a blow on the head that sent him reeling back. The green bullet in which Faber's voice whispered and cried, fell to the sidewalk. Beatty snatched it up, grinning. He held it half in, half out of his ear.

Montag heard the distant voice calling, “Montag, you all right?”

Сильный удар по голове отбросил его назад. Зеленая пулька, в которой шептал и кричал голос Фабера, упала на дорожку. С довольной улыбкой Битти схватил ее и поднес к уху.

Монтэг слышал далекий голос:

— Монтэг, что с вами? Вы живы?


Beatty switched the green bullet off and thrust it in his pocket. “Well—so there's more here than I thought. I saw you tilt your head, listening. First I thought you had a Seashell. But when you turned clever later, I wondered. We'll trace this and drop it on your friend.”

“No!” said Montag.

Битти отнял пульку от уха и сунул ее в карман.

— Ага! Значит, тут скрыто больше, чем я думал. Я видел, как вы наклоняете голову и прислушиваетесь к чему-то. Сперва я подумал, что у вас в ушах «Ракушка», но потом, когда вы вдруг так поумнели, мне это показалось подозрительным. Что ж, мы разыщем концы, и вашему приятелю несдобровать.

— Нет! — крикнул Монтэг.


He twitched the safety catch on the flame-thrower. Beatty glanced instantly at Montag's fingers and his eyes widened the faintest bit. Montag saw the surprise there and himself glanced to his hands to see what new thing they had done. Thinking back later he could never decide whether the hands or Beatty's reaction to the hands gave him the final push toward murder. The last rolling thunder of the avalanche stoned down about his ears, not touching him.

Он сдвинул предохранитель огнемета. Быстрый взгляд Битти задержался на пальцах Монтэга, глаза его чуть-чуть расширились. Монтэг прочел в них удивление. Он сам невольно взглянул на свои руки — что они еще натворили? Позже, вспоминая все, что произошло, он никак не мог понять, что же, в конце концов, толкнуло его на убийство: сами ли руки или реакция Битти на то, что эти руки готовились сделать? Последние рокочущие раскаты грома замерли, коснувшись лишь слуха, но не сознания Монтэга.

Beatty grinned his most charming grin. “Well, that's one way to get an audience. Hold a gun on a man and force him to listen to your speech. Speech away. What'll it be this time? Why don't you belch Shakespeare at me, you fumbling snob? ‘There is no terror, Cassius, in your threats, for I am arm'd so strong in honesty that they pass by me as an idle wind, which I respect not!’ How's that? Go ahead now, you second-hand litterateur, pull the trigger.” He took one step toward Montag.

Лицо Битти расползлось в чарующе-презрительную гримасу.

— Что ж, это недурной способ заставить себя слушать. Наставьте дуло пистолета на собеседника, и волей-неволей, а он вас выслушает. Ну, выкладывайте. Что скажете на этот раз? Почему не угощаете меня Шекспиром, вы, жалкий сноб? «Мне не страшны твои угрозы, Кассий. Они, как праздный ветер, пролетают мимо. Я чувством чести прочно огражден». Так, что ли? Эх вы, незадачливый литератор! Действуйте же, черт вас дери! Спускайте курок!

И Битти сделал шаг вперед.


Montag only said, “We never burned right...”

“Hand it over, Guy,” said Beatty with a fixed smile.

— Мы всегда жгли не то, что следовало... — смог лишь выговорить Монтэг.

— Дайте сюда огнемет. Гай, — промолвил Битти с застывшей улыбкой.


And then he was a shrieking blaze, a jumping, sprawling, gibbering mannikin, no longer human or known, all writhing flame on the lawn as Montag shot one continuous pulse of liquid fire on him. There was a hiss like a great mouthful of spittle banging a redhot stove, a bubbling and frothing as if salt had been poured over a monstrous black snail to cause a terrible liquefaction and a boiling over of yellow foam. Montag shut his eyes, shouted, shouted, and fought to get his hands at his ears to clamp and to cut away the sound. Beatty flopped over and over and over, and at last twisted in on himself like a charred wax doll and lay silent.

The other two firemen did not move.

Но в следующее мгновение он уже был клубком пламени, скачущей, вопящей куклой, в которой не осталось ничего человеческого, катающимся по земле огненным шаром, ибо Монтэг выпустил в него длинную струю жидкого пламени из огнемета. Раздалось шипение, словно жирный плевок упал на раскаленную плиту, что-то забулькало и забурлило, словно бросили горсть соли на огромную черную улитку и она расплылась, вскипев желтой пеной. Монтэг зажмурился, закричал, он пытался зажать уши руками, чтобы не слышать этих ужасных звуков. Еще несколько судорожных движений, и Битти скорчился, обмяк, как восковая кукла на огне, и затих.

Два других пожарника стояли, окаменев, как истуканы.


Montag kept his sickness down long enough to aim the flame-thrower. “Turn around!”

They turned, their faces like blanched meat, streaming sweat; he beat their heads, knocking off their helmets and bringing them down on themselves. They fell and lay without moving.

С трудом подавляя приступ дурноты, Монтэг направил на них огнемет.

— Повернитесь! — приказал он.

Они послушно повернулись к нему спиной, пот катился градом по их серым, как вываренное мясо, лицам. Монтэг с силой ударил их по головам, сбил с них каски, повалил их друг на друга. Они упали и остались лежать неподвижно.


The blowing of a single autumn leaf.

He turned and the Mechanical Hound was there.

It was half across the lawn, coming from the shadows, moving with such drifting ease that it was like a single solid cloud of black-grey smoke blown at him in silence.

Легкий шелест, как будто слетел с ветки сухой осенний лист.

Монтэг обернулся и увидел Механического пса. Появившись откуда-то из темноты, он успел уже пробежать через лужайку, двигаясь так легко и бесшумно, словно подгоняемое ветром плотное облачко черно-серого дыма.


It made a single last leap into the air, coming down at Montag from a good three feet over his head, its spidered legs reaching, the procaine needle snapping out its single angry tooth. Montag caught it with a bloom of fire, a single wondrous blossom that curled in petals of yellow and blue and orange about the metal dog, clad it in a new covering as it slammed into Montag and threw him ten feet back against the bole of a tree, taking the flame-gun with him. He felt it scrabble and seize his leg and stab the needle in for a moment before the fire snapped the Hound up in the air, burst its metal bones at the joints, and blew out its interior in the single flushing of red colour like a skyrocket fastened to the street.

Пес сделал прыжок — он взвился в воздухе фута на три выше головы Монтэга, растопырив паучьи лапы, сверкая единственным своим зубом — прокаиновой иглой. Монтэг встретил его струей пламени, чудесным огненным цветком, — вокруг металлического тела зверя завились желтые, синие и оранжевые лепестки, одевая его в новую пеструю оболочку. Пес обрушился на Монтэга, отбросил его вместе с огнеметом футов на десять в сторону, к подножью дерева, Монтэг почувствовал на мгновение, как пес барахтается, хватает его за ногу, вонзает иглу, — и тотчас же пламя подбросило собаку в воздух, вывернуло ее металлические кости из суставов, распороло ей брюхо, и нутро ее брызнуло во все стороны красным огнем, как лопнувшая ракета.

Montag lay watching the dead-alive thing fiddle the air and die. Even now it seemed to want to get back at him and finish the injection which was now working through the flesh of his leg. He felt all of the mingled relief and horror at having pulled back only in time to have just his knee slammed by the fender of a car hurtling by at ninety miles an hour. He was afraid to

get up, afraid he might not be able to gain his feet at all, with an anaesthetized leg. A numbness in a numbness hollowed into a numbness...

And now...?

Монтэг лежа видел, как перевернулось в воздухе, рухнуло наземь и затихло это мертвое и вместе с тем живое тело. Казалось, пес и сейчас еще готов броситься на него, чтобы закончить смертоносное впрыскивание, действие которого Монтэг уже ощущал в ноге. Его охватило смешанное чувство облегчения и ужаса, как у человека, который только-только успел отскочить в сторону от бешено мчащейся машины, и она лишь чуть задела его крылом. Он боялся подняться, боялся, что совсем не сможет ступить на онемевшую от прокаина ногу. Оцепенение начинало разливаться по всему его телу...

Что же теперь делать?..


The street empty, the house burnt like an ancient bit of stage-scenery, the other homes dark, the Hound here, Beatty there, the three other firemen another place, and the Salamander...? He gazed at the immense engine. That would have to go, too.

Well, he thought, let's see how badly off you are. On your feet now. Easy, easy... there.

Улица пуста, дом сгорел, как старая театральная декорация, другие дома вдоль улицы погружены во мрак, рядом — останки механического зверя, дальше — Битти, еще дальше — двое пожарных и Саламандра... Он взглянул на огромную машину. Ее тоже надо уничтожить...

«Ну, — подумал он, — посмотрим, сильно ли ты пострадал. Попробуй встать на ноги! Осторожно, осторожно... вот так!»


He stood and he had only one leg. The other was like a chunk of burnt pine-log he was carrying along as a penance for some obscure sin. When he put his weight on it, a shower of silver needles gushed up the length of the calf and went off in the knee. He wept. Come on! Come on, you, you can't stay here!

Он стоял, но у него была всего лишь одна нога. Вместо другой был мертвый обрубок, обуглившийся кусок дерева, который он вынужден был таскать за собой, словно в наказание за какой-то тайный грех. Когда он наступал на нее, тысячи серебряных иголок пронзали ногу от бедра до колена. Он заплакал. Нет, иди, иди! Здесь тебе нельзя оставаться!

A few house-lights were going on again down the street, whether from the incidents just passed, or because of the abnormal silence following the fight, Montag did not know. He hobbled around the ruins, seizing at his bad leg when it lagged, talking and whimpering and shouting directions at it and cursing it and pleading with it to work for him now when it was vital. He heard a number of people crying out in the darkness and shouting. He reached the back yard and the alley. Beatty, he thought, you're not a problem now. You always said, don't face a problem, bum it. Well, now I've done both. Good-bye, Captain.

And he stumbled along the alley in the dark.

В домах снова зажигались огни. То ли людям не спалось после всего, что произошло, то ли их тревожила необычная тишина, Монтэг не знал. Хромая, подпрыгивая, он пробирался среди развалин, подтаскивая руками волочащуюся больную ногу, он разговаривал с ней, стонал и всхлипывал, выкрикивал ей приказания, проклинал ее и молил — иди, иди, да иди же, ведь сейчас от этого зависит моя жизнь! Он слышал крики и голоса в темноте. Наконец он добрался до заднего двора, выходившего в глухой переулок.

«Битти, — думал он, — теперь вы больше не проблема. Вы всегда говорили: «Незачем решать проблему, лучше сжечь ее». Ну вот я сделал и то и другое. Прощайте, брандмейстер».

Спотыкаясь, он заковылял в темноте по переулку.


A shotgun blast went off in his leg every time he put it down and he thought, you're a fool, a damn fool, an awful fool, an idiot, an awful idiot, a damn idiot, and a fool, a damn fool; look at the mess and where's the mop, look at the mess, and what do you do? Pride, damn it, and temper, and you've junked it all, at the very start you vomit on everyone and on yourself. But everything at once, but everything one on top of another; Beatty, the women, Mildred, Clarisse, everything. No excuse, though, no excuse. A fool, a damn fool, go give yourself up!

Острая боль пронизывала ногу всякий раз, как он ступал на нее, и он думал: дурак, дурак, болван, идиот, чертов идиот, дурак проклятый... Посмотри, что ты натворил, и как теперь все это расхлебывать, как?

Гордость, будь она проклята, и гнев — да, не сумел сдержать себя и вот все испортил, все погубил в самом начале. Правда, столько навалилось на тебя сразу — Битти, эти женщины в гостиной, Милдред, Кларисса. И все же нет тебе оправдания, нет! Ты дурак, проклятый болван! Так выдать себя!


No, we'll save what we can, we'll do what there is left to do. If we have to burn, let's take a few more with us. Here!

He remembered the books and turned back. Just on the off chance.

He found a few books where he had left them, near the garden fence. Mildred, God bless her, had missed a few. Four books still lay hidden where he had put them. Voices were wailing in the night and flashbeams swirled about. Other Salamanders were roaring their engines far away, and police sirens were cutting their way across town with their sirens.

Но мы еще спасем то, что осталось, мы все сделаем, что можно. Если уж придется гореть, так прихватим кое-кого с собой.

Да! Он вспомнил о книгах и повернул обратно. Надо их взять. На всякий случай.

Он нашел книги там, где оставил их, — у садовой ограды. Милдред, видно, подобрала не все. Четыре еще лежали там, где он их спрятал. В темноте слышались голоса, вспыхивали огни. Где-то далеко уже грохотали другие Саламандры, рев их сирен сливался с ревом полицейских автомобилей, мчавшихся по ночным улицам.


Montag took the four remaining books and hopped, jolted, hopped his way down the alley and suddenly fell as if his head had been cut off and only his body lay there. Something inside had jerked him to a halt and flopped him down. He lay where he had fallen and sobbed, his legs folded, his face pressed blindly to the gravel.

Beatty wanted to die.

Монтэг поднял книги и снова запрыгал и заковылял по переулку. Вдруг он упал, как будто ему одним ударом отсекли голову и оставили одно лишь обезглавленное тело. Мысль, внезапно сверкнувшая у него в мозгу, заставила его остановиться, швырнула его наземь. Он лежал, скорчившись, уткнувшись лицом в гравий, и рыдал.

Битти хотел умереть.


In the middle of the crying Montag knew it for the truth. Beatty had wanted to die. He had just stood there, not really trying to save himself, just stood there, joking, needling, thought Montag, and the thought was enough to stifle his sobbing and let him pause for air. How strange, strange, to want to die so much that you let a man walk around armed and then instead of shutting up and staying alive, you go on yelling at people and making fun of them until you get them mad, and then...

Теперь Монтэг не сомневался, что это так. Битти хотел умереть. Ведь он стоял против Монтэга, не пытаясь защищаться, стоял, издеваясь над ним, подзадоривая его. От этой мысли у Монтэга перехватило дыхание. Как странно, как странно так жаждать смерти, что позволяешь убийце ходить вокруг тебя с оружием в руках, и вместо того, чтобы молчать и этим сохранить себе жизнь, вместо этого кричишь, высмеиваешь, дразнишь, пока твой противник не потеряет власть над собой и...

At a distance, running feet.

Montag sat up. Let's get out of here. Come on, get up, get up, you just can't sit! But he was still crying and that had to be finished. It was going away now. He hadn't wanted to kill anyone, not even Beatty. His flesh gripped him and shrank as if it had been plunged in acid. He gagged. He saw Beatty, a torch, not moving, fluttering out on the grass. He bit at his knuckles. I'm sorry, I'm sorry, oh God, sorry...

Вдалеке — топот бегущих ног.

Монтэг поднялся и сел. Надо уходить. Вставай, нельзя медлить! Но рыдания все еще сотрясали его тело. Надо успокоиться. Вот они уже утихают. Он никого не хотел убивать, даже Битти. Тело его судорожно скорчилось, словно обожженное кислотой. Он зажал рот рукой. Перед глазами был Битти — пылающий факел, брошенный на траву. Он кусал себе пальцы, чтобы не закричать: «Я не хотел этого! Боже мой, я не хотел, не хотел этого!»


He tried to piece it all together, to go back to the normal pattern of life a few short days ago before the sieve and the sand, Denham's Dentifrice, moth-voices, fireflies, the alarms and excursions, too much for a few short days, too much, indeed, for a lifetime.

Feet ran in the far end of the alley.

Он старался все припомнить, восстановить связь событий, воскресить в памяти прежнюю свою жизнь, какой она была несколько дней назад, до того как в нее вторглись сито и песок, зубная паста Денгэм, шелест крыльев ночной бабочки в ухе, огненные светляки пожара, сигналы тревоги и эта последняя ночная поездка — слишком много для двух-трех коротких дней, слишком много даже для целой жизни!

Топот ног слышался уже в конце переулка.


“Get up!” he told himself. “Damn it, get up!” he said to the leg, and stood. The pains were spikes driven in the kneecap and then only darning needles and then only common, ordinary safety pins, and after he had dragged along fifty more hops and jumps, filling his hand with slivers from the board fence, the prickling was like someone blowing a spray of scalding water on that leg. And the leg was at last his own leg again. He had been afraid that running might break the loose ankle. Now, sucking all the night into his open mouth, and blowing it out pale, with all the blackness left heavily inside himself, he set out in a steady jogging pace. He carried the books in his hands.

He thought of Faber.

«Вставай! — сказал он себе. — Вставай, черт тебя возьми!» — приказал он больной ноге и поднялся. Боль острыми шипами вонзилась в колено, потом заколола, как тысяча иголок, потом перешла в тупое булавочное покалывание, и наконец, после того как он проковылял шагов пятьдесят вдоль деревянного забора, исцарапав и занозив себе руки, покалывание перешло в жжение, словно ему плеснули на ногу кипятком. Но теперь нога уже повиновалась ему. Бежать он все-таки боялся, чтобы не вывихнуть ослабевший сустав. Широко открыв рот, жадно втягивая ночной воздух, чувствуя, как темнота тяжело оседает где-то у него внутри, он неровным шагом, прихрамывая, но решительно двинулся вперед. Книги он держал в руках. Он думал о Фабере.

Faber was back there in the steaming lump of tar that had no name or identity now. He had burnt Faber, too. He felt so suddenly shocked by this that he felt Faber was really dead, baked like a roach in that small green capsule shoved and lost in the pocket of a man who was now nothing but a frame skeleton strung with asphalt tendons.

You must remember, burn them or they'll burn you, he thought. Right now it's as simple as that.

Фабер остался там, в не остывшем еще сгустке, которому нет теперь ни имени, ни названия. Ведь он сжег и Фабера тоже! Эта мысль так потрясла его, что ему представилось, будто Фабер и в самом деле умер, изжарился, как мелкая рыбешка, в крохотной зеленой капсуле, спрятанной и навсегда погибшей в кармане человека, от которого осталась теперь лишь кучка костей, опутанных спекшимися сухожилиями.

Запомни: их надо сжечь или они сожгут тебя, подумал он. Сейчас это именно так.


He searched his pockets, the money was there, and in his other pocket he found the usual Seashell upon which the city was talking to itself in the cold black morning.

“Police Alert. Wanted: Fugitive in city. Has committed murder and crimes against the State. Name: Guy Montag. Occupation: Fireman. Last seen...”

Он пошарил в карманах — деньги были тут. В другом кармане он наткнулся на обыкновенную радио «Ракушку», по которой в это холодное, хмурое утро город разговаривал сам с собой.

— Внимание! Внимание! Полиция разыскивает беглеца. Совершил убийство и ряд преступлений против государства. Имя: Гай Монтэг. Профессия: пожарник. В последний раз его видели...


He ran steadily for six blocks, in the alley, and then the alley opened out on to a wide empty thoroughfare ten lanes wide. It seemed like a boatless river frozen there in the raw light of the high white arc-lamps; you could drown trying to cross it, he felt; it was too wide, it was too open. It was a vast stage without scenery, inviting him to run across, easily seen in the blazing illumination, easily caught, easily shot down.

Кварталов шесть он бежал не останавливаясь. Потом переулок вывел его на бульвары — на широкую автостраду, раз в десять шире обыкновенной улицы, залитая ярким светом фонарей, она напоминала застывшую пустынную реку. Он понимал, как опасно сейчас переходить через нее: слишком она широка, слишком пустынна. Она была похожа на голую сцену, без декораций, и она предательски заманивала его на это пустое пространство, где при ярком свете фонарей так легко было заметить беглеца, так легко поймать, так легко прицелиться и застрелить.

The Seashell hummed in his ear.

“...watch for a man running...watch for the running man... watch for a man alone, on foot... watch...”

«Ракушка» жужжала в ухе.

— ...Следите за бегущим человеком... следите за бегущим человеком... он один, пеший... следите...


Montag pulled back into the shadows. Directly ahead lay a gas station, a great chunk of porcelain snow shining there, and two silver beetles pulling in to fill up. Now he must be clean and presentable if he wished, to walk, not run, stroll calmly across that wide boulevard. It would give him an extra margin of safety if he washed up and combed his hair before he went on his way to get where...?

Yes, he thought, where am I running?

Монтэг попятился в тень- Прямо перед ним была заправочная станция — огромная белая глыба, сверкающая глазурью кафелей. Два серебристых жука-автомобиля остановились возле нее, чтобы заправиться горючим...

Нет, если ты хочешь без риска пересечь этот широкий бульвар, нельзя бежать, надо идти спокойно, не спеша, как будто гуляешь. Но для этого у тебя должен быть опрятный и приличный вид. Больше будет шансов спастись, если ты умоешься и причешешь волосы, прежде чем продолжить свой путь... Путь куда? Да, спросил он себя, куда же я бегу?


Nowhere. There was nowhere to go, no friend to turn to, really. Except Faber. And then he realized that he was indeed, running toward Faber's house, instinctively. But Faber couldn't hide him; it would be suicide even to try. But he knew that he would go to see Faber anyway, for a few short minutes. Faber's would be the place where he might refuel his fast draining belief in his own ability to survive. He just wanted to know that there was a man like Faber in the world. He wanted to see the man alive and not burned back there like a body shelled in another body. And some of the money must be left with Faber, of course, to be spent after Montag ran on his way. Perhaps he could make the open country and live on or near the rivers and near the highways, in the fields and hills.

Никуда. Ему некуда было бежать, у него не было друзей, к которым он мог бы обратиться. Кроме Фабера. И тогда он понял, что все это время инстинктивно бежал по направлению к дому Фабера. Но ведь Фабер не может спрятать его, даже попытка сделать это граничила бы с самоубийством! Все равно он должен повидаться с Фабером, хотя бы на несколько минут. Фабер поддержит в нем быстро иссякающую веру в возможность спастись, выжить. Только бы повидать его, убедиться в том, что существует на свете такой человек, как Фабер, только бы знать, что Фабер жив, а не обуглился и не сгорел где-то там, вместе с другим обуглившимся телом. Кроме того, надо оставить ему часть денег, чтобы он мог использовать их после, когда Монтэг пойдет дальше своим путем. Может быть, ему удастся выбраться из города, он спрячется в окрестностях, будет жить возле реки, вблизи больших дорог, среди полей и холмов...

A great whirling whisper made him look to the sky.

The police helicopters were rising so far away that it seemed someone had blown the grey head off a dry dandelion flower. Two dozen of them flurried, wavering, indecisive, three miles off, like butterflies puzzled by autumn, and then they were plummeting down to land, one by one, here, there, softly kneading the streets where, turned back to beetles, they shrieked along the boulevards or, as suddenly, leapt back into the sir, continuing their search.

Сильный свистящий шум в воздухе заставил его поднять глаза.

В небо один за другим поднимались полицейские геликоптеры. Их было много, казалось, кто-то сдул пушистую сухую головку одуванчика. Не меньше двух десятков их парило в воздухе мили за три от Монтэга, нерешительно колеблясь на месте, словно мотыльки, вялые от осеннего холода. Затем они стали опускаться: тут один, там другой — они садились на улицу и, превратившись в жуков-автомобилей, с ревом мчались по бульварам, чтобы немного погодя опять подняться в воздух и продолжать поиски.


And here was the gas station, its attendants busy now with customers. Approaching from the rear, Montag entered the men's washroom. Through the aluminium wall he heard a radio voice saying, “War has been declared.” The gas was being pumped outside. The men in the beetles were talking and the attendants were talking about the engines, the gas, the money owed. Montag stood trying to make himself feel the shock of the quiet statement from the radio, but nothing would happen. The war would have to wait for him to come to it in his personal file, an hour, two hours from now.

Перед ним была заправочная станция. Служащих нигде не видно. Заняты с клиентами. Обогнув здание сзади, Монтэг вошел в туалетную комнату для мужчин. Через алюминиевую перегородку до него донесся голос диктора: «Война объявлена». Снаружи у колонки накачивали бензин. Сидящие в автомобилях переговаривались со служащими станции — что-то о моторах, о бензине, о том, сколько надо заплатить. Монтэг стоял, пытаясь осознать всю значимость только что услышанного по радио лаконичного сообщения, и не мог. Ладно. Пусть война подождет. Для него она начнется позже, через час или два.

He washed his hands and face and towelled himself dry, making little sound. He came out of the washroom and shut the door carefully and walked into the darkness and at last stood again on the edge of the empty boulevard.

Он вымыл руки и лицо, вытерся полотенцем, стараясь не шуметь. Выйдя из умывальной, он тщательно прикрыл за собой дверь и шагнул в темноту. Через минуту он уже стоял на углу пустынного бульвара.

There it lay, a game for him to win, a vast bowling alley in the cool morning. The boulevard was as clean as the surface of an arena two minutes before the appearance of certain unnamed victims and certain unknown killers. The air over and above the vast concrete river trembled with the warmth of Montag's body alone; it was incredible how he felt his temperature could cause the whole immediate world to vibrate. He was a phosphorescent target; he knew it, he felt it. And now he must begin his little walk.

Вот она — игра, которую он должен выиграть: широкая площадка кегельбана, над которой веет прохладный предутренний ветер. Бульвар был чист, как гладиаторская арена за минуту до появления на ней безвестных жертв и безыменных убийц. Воздух над широкой асфальтовой рекой дрожал и вибрировал от тепла, излучаемого телом Монтэга, — поразительно, что жар в его теле мог заставить так колебаться окружающий его мир. Он, Монтэг, был светящейся мишенью, он знал, он чувствовал это. А теперь ему еще предстояло проделать этот короткий путь через улицу.

Three blocks away a few headlights glared. Montag drew a deep breath. His lungs were like burning brooms in his chest. His mouth was sucked dry from running. His throat tasted of bloody iron and there was rusted steel in his feet.

Квартала за три от него сверкнули огни автомобиля. Монтэг глубоко втянул в себя воздух. В легких царапнуло, словно горячей щеткой. Горло пересохло от бега, во рту неприятный металлический вкус, ноги, как свинцовые...

What about those lights there? Once you started walking you'd have to gauge how fast those beetles could make it down here. Well, how far was it to the other curb? It seemed like a hundred yards. Probably not a hundred, but figure for that anyway, figure that with him going very slowly, at a nice stroll, it might take as much as thirty seconds, forty seconds to walk all the way. The beetles? Once started, they could leave three blocks behind them in about fifteen seconds. So, even if halfway across he started to run...?

He put his right foot out and then his left foot and then his right. He walked on the empty avenue.

Огни автомобиля... Если начать переходить улицу сейчас, то надо рассчитать, когда этот автомобиль будет здесь. Далеко ли до противоположного тротуара? Должно быть, ярдов сто. Нет, меньше, но все равно, пусть будет сто. Если идти медленно, спокойным шагом, то, чтобы покрыть это расстояние, понадобится тридцать — сорок секунд. А мчащийся автомобиль? Набрав скорость, он пролетит эти три квартала за пятнадцать секунд. Значит, даже если, добравшись до середины, пуститься бегом...

Он ступил правой ногой, потом левой, потом опять правой. Он пересекал пустынную улицу.


Even if the street were entirely empty, of course, you couldn't be sure of a safe crossing, for a car could appear suddenly over the rise four blocks further on and be on and past you before you had taken a dozen breaths.

He decided not to count his steps. He looked neither to left nor right. The light from the overhead lamps seemed as bright and revealing as the midday sun and just as hot.

Даже если улица совершенно пуста, никогда нельзя сказать с уверенностью, что перейдешь благополучно. Машина может внезапно появиться на подъеме шоссе, за четыре квартала отсюда, и не успеешь оглянуться, как она налетит на тебя — налетит и промчится дальше...

Он решил не считать шагов. Он не глядел по сторонам — ни направо, ни налево. Свет уличных фонарей казался таким же предательски ярким и так же обжигал, как лучи полуденного солнца.


He listened to the sound of the car picking up speed two blocks away on his right. Its movable headlights jerked back and forth suddenly, and caught at Montag.

Keep going.

Он прислушивался к шуму мчащейся машины: шум слышался справа, в двух кварталах от него. Огни фар то ярко вспыхивали, то гасли и наконец осветили Монтэга.

Иди-иди, не останавливайся!


Montag faltered, got a grip on the books, and forced himself not to freeze. Instinctively he took a few quick, running steps then talked out loud to himself and pulled up to stroll again. He was now half across the street, but the roar from the beetle's engines whined higher as it put on speed.

The police, of course. They see me. But slow now; slow, quiet, don't turn, don't look, don't seem concerned. Walk, that's it, walls, walk.

Монтэг замешкался на мгновение. Потом покрепче сжал в руках книги и заставил себя двинуться вперед. Ноги его невольно заторопились, побежали, но он вслух пристыдил себя и снова перешел на спокойный шаг. Он был уже на середине улицы, но и рев мотора становился все громче — машина набирала скорость.

Полиция, конечно. Заметили меня. Все равно, спокойней, спокойней, не оборачивайся, не смотри по сторонам, не подавай вида, что тебя это тревожит! Шагай, шагай, вот и все.


The beetle was rushing. The beetle was roaring. The beetle raised its speed. The beetle was whining. The beetle was in high thunder. The beetle came skimming. The beetle came in a single whistling trajectory, fired from an invisible rifle. It was up to 120 m. p. h. It was up to 130 at least. Montag clamped his jaws. The heat of the racing headlights burnt his cheeks, it seemed, and jittered his eye-lids and flushed the sour sweat out all over his body.

Машина мчалась, машина ревела, машина увеличивала скорость. Она выла и грохотала, она летела, едва касаясь земли, она неслась как пуля, выпущенная из невидимого ружья. Сто двадцать миль в час. Сто тридцать миль в час. Монтэг стиснул зубы. Казалось, свет горящих фар обжигает лицо, от него дергаются веки, липким потом покрывается тело.

He began to shuffle idiotically and talk to himself and then he broke and just ran. He put out his legs as far as they would go and down and then far out again and down and back and out and down and back. God! God! He dropped a book, broke pace, almost turned, changed his mind, plunged on, yelling in concrete emptiness, the beetle scuttling after its running food, two hundred, one hundred feet away, ninety, eighty, seventy, Montag gasping, flailing his hands, legs up down out, up down out, closer, closer, hooting, calling, his eyes burnt white now as his head jerked about to confront the flashing glare, now the beetle was swallowed in its own light, now it was nothing but a torch hurtling upon him; all sound, all blare. Now-almost on top of him!

Ноги Монтэга нелепо волочились, он начал разговаривать сам с собой, затемвдруг не выдержал и побежал. Он старался как можно дальше выбрасывать ноги, вперед, вперед, вот так, так! Господи! Господи! Он уронил книгу, остановился, чуть не повернул обратно, но передумал и снова ринулся вперед, крича в каменную пустоту, а жук-автомобиль несся за своей добычей — их разделяло двести футов, потом сто, девяносто, восемьдесят, семьдесят... Монтэг задыхался, нелепо размахивал руками, высоко вскидывал ноги, а машина все ближе, ближе, она гудела, она подавала сигналы. Монтэг вдруг повернул голову, белый огонь фар опалил ему глаза — не было машины, только слепящий сноп света, пылающий факел, со страшной силой брошенный в Монтэга, рев, пламя — сейчас, сейчас она налетит!..

He stumbled and fell.

I'm done! It's over!

But the falling made a difference. An instant before reaching him the wild beetle cut and swerved out. It was gone. Montag lay flat, his head down. Wisps of laughter trailed back to him with the blue exhaust from the beetle.

Монтэг споткнулся и упал. Я погиб! Все кончено! Но падение спасло его. За секунду до того, как наскочить на Монтэга, бешеный жук вдруг круто свернул, объехал его и исчез. Монтэг лежал, распластавшись на мостовой, лицом вниз. Вместе с синим дымком выхлопных газов до него долетели обрывки смеха.

His right hand was extended above him, flat. Across the extreme tip of his middle finger, he saw now as he lifted that hand, a faint sixteenth of an inch of black tread where tyre had touched in passing. He looked at that black line with disbelief, getting to his feet.

That wasn't the police, he thought.

Его правая рука была выброшена далеко вперед. Он поднял ее. На самом кончике среднего пальца темнела узенькая полоска — след от колеса промчавшейся машины. Он медленно встал на ноги, глядя на эту полоску, не смея поверить своим глазам. Значит, это была не полиция?

He looked down the boulevard. It was clear now. A carful of children, all ages, God knew, from twelve to sixteen, out whistling, yelling, hurrahing, had seen a man, a very extraordinary sight, a man strolling, a rarity, and simply said, “Let's get him,” not knowing he was the fugitive Mr. Montag, simply a,number of children out for a long night of roaring five or six hundred miles in a few moonlit hours, their faces icy with wind, and coming home or not coming at dawn, alive or not alive, that made the adventure.

Он глянул вдоль бульвара. Пусто. Нет, это была не полиция, просто машина, полная подростков, — сколько им могло быть лет? От двенадцати до шестнадцати? Шумная, крикливая орава детей отправилась на прогулку, увидели человека, идущего пешком, — странное зрелище, диковинка в наши дни! — и решили: «А ну, сшибем его!» — даже не подозревая, что это тот самый мистер Монтэг, которого по всему городу разыскивает полиция. Да, всего лишь шумная компания подростков, вздумавших прокатиться лунной ночью, промчаться миль пятьсот — шестьсот на такой скорости, что лицо коченеет от ветра. На рассвете они то ли вернутся домой, то ли нет, то ли будут живы, то ли нет — ведь в этом и была для них острота таких прогулок.

They would have killed me, thought Montag, swaying, the air still torn and stirring about him in dust, touching his bruised cheek. For no reason at all in the world they would have killed me.

He walked toward the far kerb telling each foot to go and keep going. Somehow he had picked up the spilled books; he didn't remember bending or touching them. He kept moving them from hand to hand as if they were a poker hand he could not figure.

«Они хотели убить меня», — подумал Монтэг. Он стоял пошатываясь. В потревоженном воздухе оседала пыль. Он ощупал ссадину на щеке. «Да, они хотели убить меня, просто так, ни с того ни с сего, не задумываясь над тем, что делают».

Монтэг побрел ко все еще далекому тротуару, приказывая ослабевшим ногам двигаться. Каким-то образом он подобрал рассыпанные книги, но он не помнил, как нагибался и собирал их. Сейчас он перекладывал их из одной руки в другую, словно игрок карты, перед тем как сделать сложный ход.


I wonder if they were the ones who killed Clarisse?

He stopped and his mind said it again, very loud.

I wonder if they were the ones who killed Clarisse!

He wanted to run after them yelling.

Может быть, это они убили Клариссу?

Он остановился и мысленно повторил еще раз очень громко:

— Может быть, это они убили Клариссу!

И ему захотелось с криком броситься за ними вдогонку.


His eyes watered.

The thing that had saved him was falling flat. The driver of that car, seeing Montag down, instinctively considered the probability that running over a body at that speed might turn the car upside down and spill them out. If Montag had remained an upright target...?

Montag gasped.

Слезы застилали глаза.

Да, его спасло только то, что он упал. Водитель вовремя сообразил, даже не сообразил, а почувствовал, что мчащаяся на полной скорости машина, наскочив на лежащее тело, неизбежно перевернется и выбросит всех вон. Но если бы Монтэг не упал?..

Монтэг вдруг затаил дыхание.


Far down the boulevard, four blocks away, the beetle had slowed, spun about on two wheels, and was now racing back, slanting over on the wrong side of the street, picking up speed.

But Montag was gone, hidden in the safety of the dark alley for which he had set out on a long journey, an hour or was it a minute, ago? He stood shivering in the night, looking back out as the beetle ran by and skidded back to the centre of the avenue, whirling laughter in the air all about it, gone.

В четырех кварталах от него жук замедлил ход, круто повернул, встав на задние колеса, и мчался теперь обратно по той же стороне улицы, нарушая все правила движения.

Но Монтэг был уже вне опасности: он укрылся в темном переулке — цели своего путешествия. Сюда он устремился час назад — или то было лишь минуту назад? Вздрагивая от ночного холодка, он оглянулся. Жук промчался мимо, выскочил на середину бульвара и исчез, взрыв смеха снова нарушил ночную тишину.


Further on, as Montag moved in darkness, he could see the helicopters falling, falling, like the first flakes of snow in the long winter. to come...

The house was silent.

Montag approached from the rear, creeping through a thick night-moistened scent of daffodils and roses and wet grass. He touched the screen door in back, found it open, slipped in, moved across the porch, listening.

Шагая в темноте по переулку, Монтэг видел, как, словно снежные хлопья, падали с неба геликоптеры — первый снег грядущей долгой зимы...

Дом был погружен в молчание.

Монтэг подошел со стороны сада, вдыхая густой ночной запах нарциссов, роз и влажной травы. Он потрогал застекленную дверь черного хода, она оказалась незапертой, прислушался и бесшумно скользнул в дом.


Mrs. Black, are you asleep in there? he thought. This isn't good, but your husband did it to others and never asked and never wondered and never worried. And now since you're a fireman's wife, it's your house and your turn, for all the houses your husband burned and the people he hurt without thinking..

The house did not reply.

«Миссис Блэк, вы спите? — думал он. — Я знаю, это нехорошо, то, что я делаю, но ваш муж поступал так с другими и никогда не спрашивал себя, хорошо это или дурно, никогда не задумывался и не мучился. А теперь, поскольку вы жена пожарника, пришел и ваш черед, теперь огонь уничтожит ваш дом — за все дома, что сжег ваш муж. за все горе, что он не задумываясь причинял людям».

Дом молчал.


He hid the books in the kitchen and moved from the house again to the alley and looked back and the house was still dark and quiet, sleeping.

On his way across town, with the helicopters fluttering like torn bits of paper in the sky, he phoned the alarm at a lonely phone booth outside a store that was closed for the night. Then he stood in the cold night air, waiting and at a distance he heard the fire sirens start up and run, and the Salamanders coming, coming to bum Mr. Black's house while he was away at work, to make his wife stand shivering in the morning air while the roof let go and dropped in upon the fire. But now, she was still asleep.

Монтэг спрятал книги на кухне и вышел обратно в переулок. Он оглянулся: погруженный в темноту и молчание, дом спал.

Снова Монтэг шагал по ночным улицам. Над городом, словно поднятые ветром обрывки бумаги, кружились геликоптеры. По пути Монтэг зашел в одиноко стоящую телефонную будку у закрытого на ночь магазина. Потом он долго стоял, поеживаясь от холода, и ждал, когда завоют вдалеке пожарные сирены и Саламандры с ревом понесутся жечь дом мистера Блэка. Сам мистер Блэк сейчас на работе, но его жена, дрожа от утреннего тумана, будет стоять и смотреть, как пылает и рушится крыша ее дома. А сейчас она еще крепко спит.


Good night, Mrs. Black, he thought.—

“Faber!”

Another rap, a whisper, and a long waiting. Then, after a minute, a small light flickered inside Faber's small house. After another pause, the back door opened.

Спокойной ночи, миссис Блэк.

— Фабер!

Стук в дверь. Еще раз. Еще. Шепотом произнесенное имя. Ожидание. Наконец, спустя минуту, слабый огонек блеснул в домике Фабера. Еще минута ожидания, и задняя дверь отворилась.


They stood looking at each other in the half-light, Faber and Montag, as if each did not believe in the other's existence. Then Faber moved and put out his hand and grabbed Montag and moved him in and sat him down and went back and stood in the door, listening. The sirens were wailing off in the morning distance. He came in and shut the door.

Они молча глядели друг на друга в полумраке — Монтэг и Фабер, словно не верили своим глазам. Затем Фабер, очнувшись, быстро протянул руку, втащил Монтэга в дом, усадил на стул, снова вернулся к дверям, прислушался. В предрассветной тишине выли сирены. Фабер закрыл дверь.

Montag said, “I've been a fool all down the line. I can't stay long. I'm on my way God knows where.”

“At least you were a fool about the right things,” said Faber. “I thought you were dead. The audio-capsule I gave you—”

“Burnt.”

— Я вел себя, как дурак, с начала и до конца. Наделал глупостей. Мне нельзя здесь долго оставаться. Я ухожу, одному богу известно куда, — промолвил Монтэг.

— Во всяком случае, вы делали глупости из-за стоящего дела, — ответил Фабер. — Я думал, вас уже нет в живых. Аппарат, что я вам дал...

— Сгорел.


“I heard the captain talking to you and suddenly there was nothing. I almost came out looking for you.”

“The captain's dead. He found the audio-capsule, he heard your voice, he was going to trace it. I killed him with the flamethrower.”

Faber sat down and did not speak for a time.

— Я слышал, как брандмейстер говорил с вами, а потом вдруг все умолкло. Я уже готов был идти разыскивать вас.

— Брандмейстер умер. Он обнаружил капсулу и услышал ваш голос, он хотел добраться и до вас. Я сжег его из огнемета.

Фабер опустился на стул. Долгое время оба молчали.


“My God, how did this happen?” said Montag. “It was only the other night everything was fine and the next thing I know I'm drowning. How many times can a man go down and still be alive? I can't breathe. There's Beatty dead, and he was my friend once, and there's Millie gone, I thought she was my wife, but now I don't know. And the house all burnt. And my job gone and myself on the run, and I planted a book in a fireman's house on the way. Good Christ, the things I've done in a single week!”

“You did what you had to do. It was coming on for a long time.”

— Боже мой, как все это могло случиться? — снова заговорил Монтэг. — Еще вчера все было хорошо, а сегодня я чувствую, что гибну. Сколько раз человек может погибать и все же оставаться в живых? Мне трудно дышать. Битти мертв, а когда-то он был моим другом. Милли ушла, я считал, она моя жена, но теперь не знаю. У меня нет больше дома, он сгорел, нет работы, и сам я вынужден скрываться. По пути сюда я подбросил книги в дом пожарника. О господи, сколько я натворил за одну неделю!

— Вы сделали только то, чего не могли не сделать. Так должно было случиться.


“Yes, I believe that, if there's nothing else I believe. It saved itself up to happen. I could feel it for a long time, I was saving something up, I went around doing one thing and feeling another. God, it was all there. It's a wonder it didn't show on me, like fat. And now here I am, messing up your life. They might follow me here.”

— Да, я верю, что это так. Хоть в это я верю, а больше мне, пожалуй, и верить не во что. Да, я знал, что это случится. Я давно чувствовал, как что-то нарастает во мне. Я делал одно, а думал совсем другое. Это зрело во мне. Удивляюсь, как еще снаружи не было видно. И вот теперь я пришел к вам, чтобы разрушить и вашу жизнь. Ведь они могут прийти сюда!

“I feel alive for the first time in years,” said Faber. “I feel I'm doing what I should have done a lifetime ago. For a little while I'm not afraid. Maybe it's because I'm doing the right thing at last. Maybe it's because I've done a rash thing and don't want to look the coward to you. I suppose I'll have to do even more violent things, exposing myself so I won't fall down on the job and turn scared again. What are your plans?”

— Впервые за много лет я снова живу, — ответил Фабер. — Я чувствую, что делаю то, что давно должен был сделать. И пока что я не испытываю страха. Должно быть, потому, что наконец делаю то, что нужно. Или, может быть, потому, что, раз совершив рискованный поступок, я уже не хочу показаться вам трусом. Должно быть, мне и дальше придется совершать еще более смелые поступки, еще больше рисковать, чтобы не было пути назад, чтобы не струсить, не позволить страху снова сковать меня. Что вы теперь намерены делать?

“To keep running.”

“You know the war's on?”

“I heard.”

“God, isn't it funny?” said the old man. “It seems so remote because we have our own troubles.”

— Скрываться. Бежать.

— Вы знаете, что объявлена война?

— Да, слышал.

— Господи! Как странно! — воскликнул старик. — Война кажется чем-то далеким, потому что у нас есть теперь свои заботы.


“I haven't had time to think.” Montag drew out a hundred dollars. “I want this to stay with you, use it any way that'll help when I'm gone.”

“But—”

“I might be dead by noon; use this.”

— У меня не было времени думать о ней. — Монтэг вытащил из кармана стодолларовую бумажку. — Вот, возьмите. Пусть будет у вас. Когда я уйду, распорядитесь ими, как найдете нужным.

— Однако...

— К полудню меня, возможно, не будет в живых. Используйте их для дела. Фабер кивнул головой.


Faber nodded. “You'd better head for the river if you can, follow along it, and if you can hit the old railroad lines going out into the country, follow them. Even though practically everything's airborne these days and most of the tracks are abandoned, the rails are still there, rusting. I've heard there are still hobo camps all across the country, here and there; walking camps they call them, and if you keep walking far enough and keep an eye peeled, they say there's lots of old Harvard degrees on the tracks between here and Los Angeles.

— Постарайтесь пробраться к реке, потом идите вдоль берега, там есть старая железнодорожная колея, ведущая из города в глубь страны. Отыщите ^ ее и ступайте по ней. Все сообщение ведется теперь по воздуху, и большинство железнодорожных путей давно заброшено, но эта колея еще сохранилась, ржавеет потихоньку. Я слышал, что кое-где, в разных глухих углах, еще можно найти лагери бродяг. Пешие таборы, так их называют. Надо только отойти подальше от города да иметь зоркий глаз. Говорят, вдоль железнодорожной колеи, что идет отсюда на Лос-Анджелес, можно встретить немало бывших питомцев Гарвардского университета.

Most of them are wanted and hunted in the cities. They survive, I guess. There aren't many of them, and I guess the Government's never considered them a great enough danger to go in and track them down. You might hole up with them for a time and get in touch with me in St. Louis, I'm leaving on the five a. m. bus this morning, to see a retired printer there, I'm getting out into the open myself, at last. The money will be put to good use. Thanks and God bless you. Do you want to sleep a few minutes?”

“I'd better run.”

Большею частью это беглецы, скрывающиеся от полиции. Но им все же удалось уцелеть. Их немного, и правительство, видимо, не считает их настолько опасными, чтобы продолжать поиски за пределами городов. На время можете укрыться у них, а потом постарайтесь разыскать меня в Сент-Луисе. Я отправляюсь туда сегодня утром, пятичасовым автобусом, хочу повидаться с тем старым печатником. Видите, и я наконец-то расшевелился. Ваши деньги пойдут на хорошее дело. Благодарю вас, Монтэг, и да хранит вас бог. Может быть, хотите прилечь на несколько минут?

— Нет, лучше мне не задерживаться.


“Let's check.”

He took Montag quickly into the bedroom and lifted a picture frame aside, revealing a television screen the size of a postal card. “I always wanted something very small, something I could talk to, something I could blot out with the palm of my hand, if necessary, nothing that could shout me down, nothing monstrous big. So, you see.”

— Давайте посмотрим, как развиваются события. Фабер торопливо провел Монтэга в спальню и отодвинул в сторону одну из картин, висевших на стене. Под ней оказался небольшой телевизионный экран размером не более почтовой открытки.

— Мне всегда хотелось иметь маленький экранчик, чтобы можно было, если захочу, закрыть его ладонью, а не эти огромные стены, которые оглушают тебя криком. Вот смотрите.


He snapped it on. “Montag,” the TV set said, and lit up. “M-O-N-T-A-G.” The name was spelled out by the voice. “Guy Montag. Still running. Police helicopters are up. A new Mechanical Hound has been brought from another district...”

Montag and Faber looked at each other.

Он включил экран.

— Монтэг, — произнес телевизор, и экран осветился. — М-0-Н-Т-Э-Г, — по буквам прочитал голос диктора. — Гай Монтэг. Все еще разыскивается. Поиски ведут полицейские геликоптеры. Из соседнего района доставлен новый Механический пес.

Монтэг и Фабер молча переглянулись.


“...Mechanical Hound never fails. Never since its first use in tracking quarry has this incredible invention made a mistake. Tonight, this network is proud to have the opportunity to follow the Hound by camera helicopter as it starts on its way to the target...”

Faber poured two glasses of whisky. “We'll need these.”

They drank.

— Механический пес действует безотказно. Это чудесное изобретение, с тех пор как впервые было применено для розыска преступников, еще ни разу не ошиблось. Наша телевизионная компания гордится тем, что ей предоставлена возможность с телевизионной камерой, установленной на геликоптере, повсюду следовать за механической ищейкой, как только она начнет свой путь по следу преступника...

Фабер налил виски в стаканы.

— Выпьем. Это нам не помешает. Они выпили.


“...nose so sensitive the Mechanical Hound can remember and identify ten thousand odour-indexes on ten thousand men without re-setting!”

Faber trembled the least bit and looked about at his house, at the walls, the door, the doorknob, and the chair where Montag now sat. Montag saw the look.

— ...Обоняние механической собаки настолько совершенно, что она способна запомнить около десяти тысяч индивидуальных запахов и выследить любого из этих десяти тысяч людей без новой настройки.

Легкая дрожь пробежала по телу Фабера. Он окинул взглядом комнату, стены, дверь, дверную ручку, стул, на котором сидел Монтэг. Монтэг заметил этот взгляд.


They both looked quickly about the house and Montag felt his nostrils dilate and he knew that he was trying to track himself and his nose was suddenly good enough to sense the path he had made in the air of the room and the sweat of his hand hung from the doorknob, invisible, but as numerous as the jewels of a small chandelier, he was everywhere, in and on and about everything, he was a luminous cloud, a ghost that made breathing once more impossible. He saw Faber stop up his own breath for fear of drawing that ghost into his own body, perhaps, being contaminated with the phantom exhalations and odours of a running man.

“The Mechanical Hound is now landing by helicopter at the site of the Burning!”

Теперь оба они быстро оглядели комнату. Монтэг вдруг почувствовал, как дрогнули и затрепетали крылья его ноздрей, словно он сам пустился по своему следу, словно обоняние его настолько обострилось, что он сам стал способен по запаху найти след, проложенный им в воздухе, словно внезапно стали зримы микроскопические капельки пота на дверной ручке, там, где он взялся за нее рукой, — их было множество, и они поблескивали, как хрустальные подвески крохотной люстры. На всем остались крупицы его существа, он, Монтэг, был везде — ив доме и снаружи, он был светящимся облаком, привидением, растворившимся в воздухе. И от этого трудно было дышать. Он видел, как Фабер задержал дыхание, словно боялся вместе с воздухом втянуть в себя тень беглеца.

— Сейчас Механический пес будет высажен с геликоптера у места пожара!


And there on the small screen was the burnt house, and the crowd, and something with a sheet over it and out of the sky, fluttering, came the helicopter like a grotesque flower.

So they must have their game out, thought Montag. The circus must go on, even with war beginning within the hour...

He watched the scene, fascinated, not wanting to move. It seemed so remote and no part of him; it was a play apart and separate, wondrous to watch, not without its strange pleasure. That's all for me, you thought, that's all taking place just for me, by God.

На экранчике возник сгоревший дом, толпа, на земле что-то прикрытое простыней и опускающийся с неба геликоптер, похожий на причудливый цветок.

Так. Значит, они решили довести игру до конца. Спектакль будет разыгран, невзирая на то, что через какой-нибудь час может разразиться война...

Как зачарованный, боясь пошевельнуться, Монтэг следил за происходящим. Все это казалось таким далеким, не имеющим к нему никакого отношения. Как будто он сидел в театре и смотрел драму, чью-то чужую драму, смотрел не без интереса, даже с каким-то особым удовольствием. «А ведь это все обо мне, — думал он, — ах ты, господи, ведь это все обо мне!»


If he wished, he could linger here, in comfort, and follow the entire hunt on through its swift. phases, down alleys across streets, over empty running avenues, crossing lots and playgrounds, with pauses here or there for the necessary commercials, up other alleys to the burning house of Mr. and Mrs. Black, and so on finally to this house with Faber and himself seated, drinking, while the Electric Hound snuffed down the last trail, silent as a drift of death itself, skidded to a halt outside that window there.

Если бы он захотел, он мог бы остаться здесь и с удобством проследить всю погоню до конца, шаг за шагом, по переулкам и улицам, пустынным широким бульварам, через лужайки и площадки для игр, задерживаясь вместе с диктором то здесь, то там для необходимых пояснений, и снова по переулкам, прямо к объятому пламенем дому мистера и миссис Блэк и наконец сюда, в этот домик, где они с Фабером сидят и попивают виски, а электрическое чудовище тем временем уже обнюхивает след его недавних шагов, безмолвное, как сама смерть. Вот оно уже под окном.

Then, if he wished, Montag might rise, walk to the window, keep one eye on the TV screen, open the window, lean out, look back, and see himself dramatized, described, made over, standing there, limned in the bright small television screen from outside, a drama to be watched objectively, knowing that in other parlours he was large as life, in full colour, dimensionally perfect! And if he kept his eye peeled quickly he would see himself, an instant before oblivion, being punctured for the benefit of how many civilian parlour-sitters who had been wakened from sleep a few minutes ago by the frantic sirening of their living-room walls to come watch the big game, the hunt, the one-man carnival.

Теперь, если Монтэг захочет, он может встать и, одним глазом поглядывая на телевизор, подойти к окну, открыть его и высунуться навстречу механическому зверю. И тогда на ярком квадратике экрана он увидит самого себя со стороны, как главного героя драмы, знаменитость, о которой все говорят, к которой прикованы все взоры, — в других гостиных в эту минуту все будут видеть его объемным, в натуральную величину, в красках! И если он не зазевается в этот последний момент, он еще сможет за секунду до ухода в небытие увидеть, как пронзает его прокаиновая игла — во имя счастья и спокойствия бесчисленных людей, минуту назад разбуженных истошным воем сирен и поспешивших в свои гостиные, чтобы с волнением наблюдать редкое зрелище — охоту на крупного зверя, погоню за преступником, драму с единственным действующим лицом.

Would he have time for a speech? As the Hound seized him, in view of ten or twenty or thirty million people, mightn't he sum up his entire life in the last week in one single phrase or a word that would stay with them long after the. Hound had turned, clenching him in its metal-plier jaws, and trotted off in darkness, while the camera remained stationary, watching the creature dwindle in the distance—a splendid fade-out! What could he say in a single word, a few words, that would sear all their faces and wake them up?

Успеет ли он сказать свое последнее слово? Когда на глазах у миллионов зрителей пес схватит его, не должен ли он, Монтэг, одной фразой или хоть словом подвести итог своей жизни за эту неделю, так, чтобы сказанное им еще долго жило после того, как пес, сомкнув и разомкнув свои металлические челюсти, отпрыгнет и убежит прочь, в темноту. Телекамеры, замерев на месте, будут следить за удаляющимся зверем — эффектный конец! Где ему найти такое слово, такое последнее слово, чтобы огнем обжечь лица людей, пробудить их ото сна?

“There,” whispered Faber.

Out of a helicopter glided something that was not machine, not animal, not dead, not alive, glowing with a pale green luminosity. It stood near the smoking ruins of Montag's house and the men brought his discarded flame-thrower to it and put it down under the muzzle of the Hound. There was a whirring, clicking, humming.

— Смотрите, — прошептал Фабер.

С геликоптера плавно спускалось что-то, не похожее ни на машину, ни на зверя, ни мертвое, ни живое, что-то, излучающее слабый зеленоватый свет. Через миг это чудовище уже стояло у тлеющих развалин. Полицейские подобрали брошенный Монтэгом огнемет и поднесли его рукоятку к морде механического зверя. Раздалось жужжание, щелкание, легкое гудение.


Montag shook his head and got up and drank the rest of his drink. “It's time. I'm sorry about this:”

“About what? Me? My house? I deserve everything. Run, for God's sake. Perhaps I can delay them here—”

Монтэг, очнувшись, тряхнул головой и встал. Он допил остаток виски из стакана:

— Пора. Я очень сожалею, что так все вышло.

— Сожалеете? О чем? О том, что опасность грозит мне, моему дому? Я все это заслужил. Идите, ради бога, идите! Может быть, мне удастся задержать их...


“Wait. There's no use your being discovered. When I leave, burn the spread of this bed, that I touched. Burn the chair in the living room, in your wall incinerator. Wipe down the furniture with alcohol, wipe the door-knobs. Burn the throwrug in the parlour. Turn the air-conditioning on full in all the rooms and spray with moth-spray if you have it. Then, turn on your lawn sprinklers as high as they'll go and hose off the sidewalks. With any luck at all, we can kill the trail in here, anyway..'

— Постойте. Какая польза, если и вы попадетесь? Когда я уйду, сожгите покрывало с постели — я касался его. Бросьте в печку стул, на котором я сидел. Протрите спиртом мебель, все дверные ручки. Сожгите половик в прихожей. Включите на полную мощность вентиляцию во всех комнатах, посыпьте все нафталином, если он у вас есть. Потом включите вовсю ваши поливные установки в саду, а дорожки промойте из шланга. Может быть, удастся прервать след...

Faber shook his hand. “I'll tend to it. Good luck. If we're both in good health, next week, the week after, get in touch. General Delivery, St. Louis. I'm sorry there's no way I can go with you this time, by ear-phone. That was good for both of us. But my equipment was limited. You see, I never thought I would use it. What a silly old man. No thought there. Stupid, stupid. So I haven't another green bullet, the right kind, to put in your head. Go now!”

Фабер пожал ему руку:

— Я все сделаю. Счастливого пути. Если мы оба останемся живы, на следующей неделе или еще через неделю постарайтесь подать о себе весть. Напишите мне в Сент-Луис, главный почтамт, до востребования. Жаль, что не могу все время держать с вами контакт, — это было бы очень хорошо и для вас и для меня, но у меня нет второй слуховой капсулы. Я, видите ли, никогда не думал, что она пригодится. Ах, какой я был старый глупец! Не предвидел, не подумал!.. Глупо, непростительно глупо! И вот теперь, когда нужен аппарат, у меня его нет. Ну же! Уходите!


“One last thing. Quick. A suitcase, get it, fill it with your dirtiest clothes, an old suit, the dirtier the better, a shirt, some old sneakers and socks...”

Faber was gone and back in a minute. They sealed the cardboard valise with clear tape. “To keep the ancient odour of Mr. Faber in, of course,” said Faber sweating at the job.

— Еще одна просьба. Скорей дайте мне чемодан, положите в него какое-нибудь старое свое платье — старый костюм, чем заношенней, тем лучше, рубашку, старые башмаки, носки...

Фабер исчез, но через минуту вернулся. Они заклеили щели картонного чемодана липкой лентой.

— Чтобы не выветрился старый запах мистера Фабера, — промолвил Фабер, весь взмокнув от усилий.


Montag doused the exterior of the valise with whisky. “I don't want that Hound picking up two odours at once. May I take this whisky. I'll need it later. Christ I hope this works!”

Взяв виски, Монтэг обрызгал им поверхность чемодана:

— Совсем нам ни к чему, чтобы пес сразу учуял оба запаха. Можно, я возьму с собой остаток виски? Оно мне еще пригодится. О, господи, надеюсь, наши старания не напрасны!..


They shook hands again and, going out of the door, they glanced at the TV. The Hound was on its way, followed by hovering helicopter cameras, silently, silently, sniffing the great night wind. It was running down the first alley.

“Good-bye!”

Они опять пожали друг другу руки и, уже направляясь к двери, еще раз взглянули на телевизор. Пес шел по следу медленно, крадучись, принюхиваясь к ночному ветру. Над ним кружились геликоптеры с телекамерами. Пес вошел в первый переулок.

— Прощайте!


And Montag was out the back door lightly, running with the half-empty valise. Behind him he heard the lawn-sprinkling system jump up, filling the dark air with rain that fell gently and then with a steady pour all about, washing on the sidewalks, and draining into the alley. He carried a few drops of this rain with him on his face. He thought he heard the old man call good-bye, but he-wasn't certain.

Монтэг бесшумно выскользнул из дома и побежал, сжимая в руке наполовину пустой чемодан. Он слышал, как позади него заработали поливные установки, наполняя предрассветный воздух шумом падающего дождя, сначала тихим, а затем все более сильным и ровным. Вода лилась на дорожки сада и ручейками сбегала на улицу. Несколько капель упало на лицо Монтэга. Ему послышалось, что старик что-то крикнул ему на прощанье — или, может быть, ему только показалось?

He ran very fast away from the house, down toward the river.

Montag ran.

Он быстро удалялся от дома, направляясь к реке.

Монтэг бежал.


He could feel the Hound, like autumn, come cold and dry and swift, like a wind that didn't stir grass, that didn't jar windows or disturb leaf-shadows on the white sidewalks as it passed. The Hound did not touch the world. It carried its silence with it, so you could feel the silence building up a pressure behind you all across town. Montag felt the pressure rising, and ran.

Он чувствовал приближение Механического пса — словно дыхание осени, холодное, легкое и сухое, словно слабый ветер, от которого даже не колышется трава, не хлопают ставни окон, не колеблется тень от ветвей на белых плитках тротуара. Своим бегом Механический пес не нарушал неподвижности окружающего мира. Он нес с собой тишину, и Монтэг, быстро шагая по городу, все время ощущал гнет этой тишины. Наконец он стал невыносим. Монтэг бросился бежать.

He stopped for breath, on his way to the river, to peer through dimly lit windows of wakened houses, and saw the silhouettes of people inside watching their parlour walls and there on the walls the Mechanical Hound, a breath of neon vapour, spidered along, here and gone, here and gone! Now at Elm Terrace, Lincoln, Oak, Park, and up the alley toward Faber's house.

Он бежал к реке. Останавливаясь временами, чтобы перевести дух, он заглядывал в слабо освещенные окна пробудившихся домов, видел силуэты людей, глядящих в своих гостиных на телевизорные стены, и на стенах, как облачко неонового пара, то появлялся, то исчезал Механический пес, мелькал то тут, то там, все дальше, дальше на своих мягких паучьих лапах. Вот он на Элм-террас, на улице Линкольна, в Дубовой, в Парковой аллее, в переулке, ведущем к дому Фабера!

Go past, thought Montag, don't stop, go on, don't turn in!

On the parlour wall, Faber's house, with its sprinkler system pulsing in the night air.

The Hound paused, quivering.

No! Montag held to the window sill. This way! Here!

«Беги, — говорил себе Монтэг, — не останавливайся, не мешкай!»

Экран показывал уже дом Фабера, поливные установки работали вовсю, разбрызгивая струи дождя в ночном воздухе. Пес остановился, вздрагивая.

Нет! Монтэг судорожно вцепился руками в подоконник. Не туда! Только не туда!


The procaine needle flicked out and in, out and in. A single clear drop of the stuff of dreams fell from the needle as it vanished in the Hound's muzzle.

Montag held his breath, like a doubled fist, in his chest.

Прокаиновая игла высунулась и спряталась, снова высунулась и снова спряталась. С ее кончика сорвалась и упала прозрачная капля дурмана, рождающего сны, от которых нет пробуждения. Игла исчезла в морде собаки.

Монтэгу стало трудно дышать, в груди теснило, словно туда засунули кулак.


The Mechanical Hound turned and plunged away from Faber's house down the alley again.

Montag snapped his gaze to the sky. The helicopters were closer, a great blowing of insects to a single light source.

With an effort, Montag reminded himself again that this was no fictional episode to be watched on his run to the river; it was in actuality his own chess-game he was witnessing, move by move.

Механический пес повернул и бросился дальше по переулку, прочь от дома Фабера.

Монтэг оторвал взгляд от экрана и посмотрел на небо. Геликоптеры были уже совсем близко — они все слетались к одной точке, как мошкара, летящая на свет

Монтэг с трудом заставил себя вспомнить, что это не какая-то вымышленная сценка, на которую он случайно загляделся по пути к реке, что это он сам наблюдает, как ход за ходом разыгрывается его собственная шахматная партия.


He shouted to give himself the necessary push away from this last house window, and the fascinating seance going on in there! Hell! and he was away and gone! The alley, a street, the alley, a street, and the smell of the river. Leg out, leg down, leg out and down. Twenty million Montags running, soon, if the cameras caught him. Twenty million Montags running, running like an ancient flickery Keystone Comedy, cops, robbers, chasers and the chased, hunters and hunted, he had seen it a thousand times. Behind him now twenty million silently baying Hounds ricocheted across parlours, three-cushion shooting from right wall to centre wall to left wall, gone, right wall, centre wall, left wall, gone!

Montag jammed his Seashell to his ear.

Он громко закричал, чтобы вывести себя из оцепенения, чтобы оторваться от окна последнего из домов по этой улице и от того, что он там видел. К черту! К черту! Это помогло. Он уже снова бежал. Переулок, улица, переулок, улица, все сильнее запах реки. Правой, левой, правой, левой. Он бежал. Если телевизионные камеры поймают его в свои объективы, то через минуту зрители увидят на экранах двадцать миллионов бегущих Монтэгов — как в старинном водевиле с полицейскими и преступниками, преследуемыми и преследователями, который он видел тысячу раз. За ним гонятся сейчас двадцать миллионов безмолвных, как тень, псов, перескакивают в гостиных с правой стены на среднюю, со средней на левую, чтобы исчезнуть, а затем снова появиться на правой, перейти на среднюю, на левую — и так без конца!

Монтэг сунул в ухо «Ракушку»:


“Police suggest entire population in the Elm Terrace area do as follows: Everyone in every house in every street open a front or rear door or look from the windows. The fugitive cannot escape if everyone in the next minute looks from his house. Ready!”

— Полиция предлагает населению Элм-террас -сделать следующее: пусть каждый, кто живет в любом доме на любой из улиц этого района, откроет дверь своего дома или выглянет в окно. Это надо сделать всем одновременно. Беглецу не удастся скрыться, если все разом выглянут из своих домов. Итак, приготовиться!

Of course! Why hadn't they done it before! Why, in all the years, hadn't this game been tried! Everyone up, everyone out! He couldn't be missed! The only man running alone in the night city, the only man proving his legs!

Конечно! Почему это раньше не пришло им в голову? Почему до сих пор этого никогда не делали? Всем приготовиться, всем разом выглянуть наружу! Беглец не сможет укрыться! Единственный человек, бегущий в эту минуту по улице, единственный, рискнувший вдруг проверить способность своих ног двигаться, бежать!

“At the count of ten now! One! Two!”

He felt the city rise. Three .

He felt the city turn to its thousands of doors.

— Выглянуть по счету десять. Начинаем. Один! Два! Он почувствовал, как весь город встал.

— Три!

Весь город повернулся к тысячам своих дверей.


Faster! Leg up, leg down!

“Four!”

The people sleepwalking in their hallways.

“Five!”

Быстрее! Левой, правой!

— Четыре!

Все, как лунатики, двинулись к выходу.

— Пять!


He felt their hands on the doorknobs!

The smell of the river was cool and like a solid rain. His throat was burnt rust and his eyes were wept dry with running. He yelled as if this yell would jet him on, fling him the last hundred yards.

“Six, seven, eight!”

Их руки коснулись дверных ручек. С реки тянуло прохладой, как после ливня. Горло у Монтэга пересохло, глаза воспалились от бега. Внезапно он закричал, словно этот крик мог подтолкнуть его вперед, помочь ему пробежать последние сто ярдов.

— Шесть, семь, восемь!


The doorknobs turned on five thousand doors. “Nine!”

He ran out away from the last row of houses, on a slope leading down to a solid moving blackness. “Ten!”

The doors opened.

На тысячах дверей повернулись дверные ручки.

— Девять!

Он пробежал мимо последнего ряда домов. Потом вниз по склону, к темной движущейся массе воды.

— Десять!

Двери распахнулись.


He imagined thousands on thousands of faces peering into yards, into alleys, and into the sky, faces hid by curtains, pale, night-frightened faces, like grey animals peering from electric caves, faces with grey colourless eyes, grey tongues and grey thoughts looking out through the numb flesh of the face.

But he was at the river.

Он представил себе тысячи и тысячи лиц, вглядывающихся в темноту улиц, дворов и ночного неба, бледные, испуганные, они прячутся за занавесками, как серые зверьки, выглядывают они из своих электрических нор, лица с серыми бесцветными глазами, серыми губами, серые мысли в окоченелой плоти.

Но Монтэг был уже у реки.


He touched it, just to be sure it was real. He waded in and stripped in darkness to the skin, splashed his body, arms, legs, and head with raw liquor; drank it and snuffed some up his nose. Then he dressed in Faber's old clothes and shoes. He tossed his own clothing into the river and watched it swept away. Then, holding the suitcase, he walked out in the river until there was no bottom and he was swept away in the dark.

Он окунул руки в воду, чтобы убедиться в том, что она не привиделась ему. Он вошел в воду, разделся в темноте догола, ополоснул водой тело, окунул руки и голову в пьянящую, как вино, прохладу, он пил ее, он дышал ею. Переодевшись в старое платье и башмаки Фабера, он бросил свою одежду в реку и смотрел, как вода уносит ее. А потом, держа чемодан в руке, он побрел по воде прочь от берега и брел до тех пор, пока дно не ушло у него из-под ног, течение подхватило его и понесло в темноту.

He was three hundred yards downstream when the Hound reached the river. Overhead the great racketing fans of the helicopters hovered. A storm of light fell upon the river and Montag dived under the great illumination as if the sun had broken the clouds. He felt the river pull him further on its way, into darkness. Then the lights switched back to the land, the helicopters swerved over the city again, as if they had picked up another trail. They were gone. The Hound was gone. Now there was only the cold river and Montag floating in a sudden peacefulness, away from the city and the lights and the chase, away from everything.

Он уже успел проплыть ярдов триста по течению, когда пес достиг реки. Над рекой гудели огромные пропеллеры геликоптеров. Потоки света обрушились на реку, и Монтэг нырнул, спасаясь от этой иллюминации, похожей на внезапно прорвавшееся сквозь тучи солнце. Он чувствовал, как река мягко увлекает его все дальше в темноту. Вдруг лучи прожекторов переметнулись на берег, геликоптеры повернули к городу, словно напали на новый след. Еще мгновение, и они исчезли совсем. Исчез и пес. Остались лишь холодная река и Монтэг, плывущий по ней в неожиданно наступившей тишине, все дальше от города и его огней, все дальше от погони, от всего.

He felt as if he had left a stage behind and many actors. He felt as if he had left the great seance and all the murmuring ghosts. He was moving from an unreality that was frightening into a reality that was unreal because it was new.

Ему казалось, будто он только что сошел с театральных подмостков, где шумела толпа актеров, или покинул грандиозный спиритический сеанс с участием сонма лепечущих привидений. Из нереального, страшного мира он попал в мир реальный, но не мог еще вполне ощутить его реальность, ибо этот мир был слишком нов для него.

The black land slid by and he was going into the country among the hills: For the first time in a dozen years the stars were coming out above him, in great processions of wheeling fire. He saw a great juggernaut of stars form in the sky and threaten to roll over and crush him.

Темные берега скользили мимо, река несла его теперь среди холмов. Впервые за много лет он видел над собой звезды, бесконечное шествие совершающих свой предначертанный круг светил. Огромная звездная колесница катилась по небу, грозя раздавить его.

He floated on his back when the valise filled and sank; the river was mild and leisurely, going away from the people who ate shadows for breakfast and steam for lunch and vapours for supper. The river was very real; it held him comfortably and gave him the time at last, the leisure, to consider this month, this year, and a lifetime of years. He listened to his heart slow. His thoughts stopped rushing with his blood.

Когда чемодан наполнился водой и затонул, Монтэг перевернулся на спину. Река лениво катила свои волны, уходя все дальше и дальше от людей, которые питались тенями на завтрак, дымом на обед и туманом на ужин. Река была по-настоящему реальна, она бережно держала Монтэга в своих объятиях, она не торопила его, она давала время обдумать все, что произошло с ним за этот месяц, за этот год, за всю жизнь. Он прислушался к ударам своего сердца: оно билось спокойно и ровно. И мысли уже не мчались в бешеном круговороте, они текли так же спокойно и ровно, как и поток крови в его жилах.

He saw the moon low in the sky now. The moon there, and the light of the moon caused by what? By the sun, of course. And what lights the sun? Its own fire. And the sun goes on, day after day, burning and burning. The sun and time. The sun and time and burning. Burning. The river bobbled him along gently. Burning. The sun and every clock on the earth. It all came together and became a single thing in his mind. After a long time of floating on the land and a short time of floating in the river he knew why he must never burn again in his life.

Луна низко висела в небе. Луна и лунный свет. Откуда он? Ну понятно, от солнца. А солнце откуда берет свой свет? Ниоткуда, оно горит собственным огнем. Горит и горит изо дня в день, все время. Солнце и время. Солнце, время, огонь. Огонь сжигающий. Река мягко качала Монтэга на своих волнах. Огонь сжигающий. На небе солнце, на земле часы, отмеряющие время. Все это вдруг слилось в сознании Монтэга и стало единством. И после многих лет, прожитых на земле, и немногих минут, проведенных на этой реке, он понял наконец, почему никогда больше он не должен жечь.

The sun burned every day. It burned Time. The world rushed in a circle and turned on its axis and time was busy burning the years and the people anyway, without any help from him. So if he burnt things with the firemen, and the sun burnt Time, that meant. that everything burned!

Солнце горит каждый день. Оно сжигает Время. Вселенная несется по кругу и вертится вокруг своей оси.

Время сжигает годы и людей, сжигает само, без помощи Монтэга. А если он, Монтэг, вместе с другими пожарниками будет сжигать то, что создано людьми, а солнце будет сжигать Время, то не останется ничего. Все сгорит.


One of them had to stop burning. The sun wouldn't, certainly. So it looked as if it had to be Montag and the people he had worked with until a few short hours ago. Somewhere the saving and putting away had to begin again and someone had to do the saving and keeping, one way or another, in books, in records, in people's heads, any way at all so long as it was safe, free from moths, silver-fish, rust and dry-rot, and men with matches. The world was full of burning of all types and sizes. Now the guild of the asbestos-weaver must open shop very soon.

Кто-то должен остановиться. Солнце не остановится. Значит, похоже, что остановиться должен он, Монтэг, и те, с кем он работал бок о бок всего лишь несколько часов тому назад. Где-то вновь должен начаться процесс сбережения ценностей, кто-то должен снова собрать и сберечь то, что создано человеком, сберечь это в книгах, в граммофонных пластинках, в головах людей, уберечь любой ценой от моли, плесени, ржавчины, тлена и людей со спичками. Мир полон пожаров, больших и малых. Люди скоро будут свидетелями рождения новой профессии — профессии людей, изготовляющих огнеупорную одежду для человечества.

He felt his heel bump land, touch pebbles and rocks, scrape sand. The river had moved him toward shore.

He looked in at the great black creature without eyes or light, without shape, with only a size that went a thousand miles without wanting to stop, with its grass hills and forests that were waiting for him.

Он почувствовал, что ноги его коснулись твердого грунта, подошвы ботинок заскрипели о гальку и песок. Река прибила его к берегу.

Он огляделся. Перед ним была темная равнина, как огромное существо, безглазое и безликое, без формы и очертаний, обладавшее только протяженностью, раскинувшееся на тысячи миль и еще дальше, без предела, зеленые холмы и леса ожидали к себе Монтэга.


He hesitated to leave the comforting flow of the water. He expected the Hound there. Suddenly the trees might blow under a great wind of helicopters.

But there was only the normal autumn wind high up, going by like another river. Why wasn't the Hound running? Why had the search veered inland? Montag listened. Nothing. Nothing.

Millie, he thought. All this country here. Listen to it! Nothing and nothing. So much silence, Millie, I wonder how you'd take it? Would you shout Shut up, shut up! Millie, Millie. And he was sad.

Ему не хотелось покидать покойные воды реки. Он боялся, что где-нибудь там его снова встретит Механический пес, что вершины деревьев вдруг застонут и зашумят от ветра, поднятого пропеллерами геликоптеров.

Но по равнине пробегал лишь обычный осенний ветер, такой же тихий и спокойный, как текущая рядом река. Почему пес больше не преследует его? Почему погоня повернула обратно, в город? Монтэг прислушался. Тишина. Никого. Ничего.

«Милли, — подумал он. — Посмотри вокруг. Прислушайся! Ни единого звука. Тишина. До чего же тихо, Милли! Не знаю, как бы ты к этому отнеслась. Пожалуй, стала бы кричать: «Замолчи! Замолчи!». Милли, Милли». Ему стало грустно.


Millie was not here and the Hound was not here, but the dry smell of hay blowing from some distant field put Montag on the land. He remembered a farm he had visited when he was very young, one of the rare times he had discovered that somewhere behind the seven veils of unreality, beyond the walls of parlours and beyond the tin moat of the city, cows chewed grass and pigs sat in warm ponds at noon and dogs barked after white sheep on a hill.

Милли не было, не было и Механического пса. Аромат сухого сена, донесшийся с далеких полей, воскресил вдруг в памяти Монтэга давно забытую картину. Однажды еще совсем ребенком он побывал на ферме. То был редкий день в его жизни, счастливый день, когда ему довелось своими глазами увидеть, что за семью завесами нереальности, за телевизорными стенами гостиных и жестяным валом города есть еще другой мир, где коровы пасутся на зеленом лугу, свиньи барахтаются в полдень в теплом иле пруда, а собаки с лаем носятся по холмам за белыми овечками.

Now, the dry smell of hay, the motion of the waters, made him think of sleeping in fresh hay in a lonely barn away from the loud highways, behind a quiet farmhouse, and under an ancient windmill that whirred like the sound of the passing years overhead. He lay in the high barn loft all night, listening to distant animals and insects and trees, the little motions and stirrings.

Теперь запах сухого сена и плеск воды напоминали ему, как хорошо было спать на свежем сене в пустом сарае позади одинокой фермы, в стороне от шумных до рог, под сенью старинной ветряной мельницы, крылья которой тихо поскрипывали над головой, словно отсчитывая пролетающие годы. Лежать бы опять, как тот да, всю ночь на сеновале, прислушиваясь к шороху зверь ков и насекомых, к шелесту листьев, к тончайшим, еле слышным ночным звукам.

During the night, he thought, below the loft, he would hear a sound like feet moving, perhaps. He would tense and sit up. The sound would move away, He would lie back and look out of the loft window, very late in the night, and see the lights go out in the farmhouse itself, until a very young and beautiful woman would sit in an unlit window, braiding her hair. It would be hard to see her, but her face would be like the face of the girl so long ago in his past now, so very long ago, the girl who had known the weather and never been burned by the fire-flies, the girl who had known what dandelions meant rubbed off on your chin.

Поздно вечером, думал он, ему, быть может, послышатся шаги. Он приподнимется и сядет. Шаги затихнут. Он снова ляжет и станет глядеть в окошко сено вала. И увидит, как один за другим погаснут огни В домике фермера и девушка, юная и прекрасная, сядет у темного окна и станет расчесывать косу. Ее трудно будет разглядеть, но ее лицо напомнит ему лицо той девушки, которую он знал когда-то в далеком и теперь уже безвозвратно ушедшем прошлом, лицо девушки умевшей радоваться дождю, неуязвимой для огненных светляков, знавшей, о чем говорит одуванчик, если им потереть под подбородком.

Then, she would be gone from the warm window and appear again upstairs in her moon-whitened room. And then, to the sound of death, the sound of the jets cutting the sky into two black pieces beyond the horizon, he would lie in the loft, hidden and safe, watching those strange new stars over the rim of the earth, fleeing from the soft colour of dawn.

Девушка отойдет от окна, потом опять появится наверху, в своей залитой лунным светом комнатке. И, внимая голосу смерти под рев реактивных самолетов, раздирающих небе надвое до самого горизонта, он, Монтэг, будет лежать в своем надежном убежище на сеновале и смотреть как удивительные незнакомые ему звезды тихо ухо дят за край неба, отступая перед нежным светом зари.

In the morning he would not have needed sleep, for all the warm odours and sights of a complete country night would have rested and slept him while his eyes were wide and his mouth, when he thought to test it, was half a smile.

And there at the bottom of the hayloft stair, waiting for him, would be the incredible thing. He would step carefully down, in the pink light of early morning, so fully aware of the world that he would be afraid, and stand over the small miracle and at last bend to touch it.

Утром он не почувствует усталости, хотя всю ночь он не сомкнет глаз и всю ночь на губах его будет играть улыбка, теплый запах сена и все увиденное и услышанное в ночной тиши послужит для него самым луч шим отдыхом. А внизу, у лестницы, его будет ожидать еще одна, совсем уже невероятная радость. Он осторожно спустится с сеновала, освещенный розовым светом раннего утра, полный до краев ощущением прелести земного существования, и вдруг замрет на месте, увидев это маленькое чудо. Потом наклонится и коснется его рукой.

A cool glass of fresh milk, and a few apples and pears laid at the foot of the steps.

This was all he wanted now. Some sign that the immense world would accept him and give him the long time needed to think all the things that must be thought.

A glass of milk, an apple, a pear.

He stepped from the river.

У подножья лестницы он увидит стакан с холодным свежим молоком, несколько яблок и груш.

Это все, что ему теперь нужно- Доказательство того что огромный мир готов принять его и дать ему время подумать над всем, над чем он должен подумать

Стакан молока, яблоко, груша Он вышел из воды.


The land rushed at him, a tidal wave. He was crushed by darkness and the look of the country and the million odours on a wind that iced his body. He fell back under the breaking curve of darkness and sound and smell, his ears roaring. He whirled. The stars poured over his sight like flaming meteors. He wanted to plunge in the river again and let it idle him safely on down somewhere.

Берег ринулся на него, как огромная волна прибоя. Темнота, и эта незнакомая ему местность, и миллионы неведомых запахов, несомых прохладным, леденящим мокрое тело ветром, — все это разом навалилось на Монтэга. Он отпрянул назад от этой темноты, запахов, звуков. В ушах шумело, голова кружилась. Звезды летели ему навстречу, как огненные метеоры. Ему захотелось снова броситься в реку, и пусть волны несут его все равно куда.

This dark land rising was like that day in his childhood, swimming, when from nowhere the largest wave in the history of remembering slammed him down in salt mud and green darkness, water burning mouth and nose, retching his stomach, screaming! Too much water!

Too much land!

Темная громада берега напомнила ему тот случай из его детских лет, когда, купаясь, он был сбит с ног огромной волной (самой большой, какую он когда-либо видел!), она оглушила его и швырнула в зеленую темноту, наполнила рот, нос, желудок солено-жгучей водой. Слишком много воды!

А тут было слишком много земли.


Out of the black wall before him, a whisper. A shape. In the shape, two eyes. The night looking at him. The forest, seeing him.

The Hound!

After all the running and rushing and sweating it out and half-drowning, to come this far, work this hard, and think yourself safe and sigh with relief and come out on the land at last only to find...

The Hound!

И внезапно во тьме, стеною вставшей перед ним, — шорох, чья-то тень, два глаза. Словно сама ночь вдруг глянула на него. Словно лес глядел на него.

Механический пес!

Столько пробежать, так измучиться, чуть не утонуть, забраться так далеко, столько перенести, и, когда уже считаешь себя в безопасности и со вздохом облегчения выходишь наконец на берег, вдруг перед тобой...

Механический пес!


Montag gave one last agonized shout as if this were too much for any man.

The shape exploded away. The eyes vanished. The leafpiles flew up in a dry shower.

Montag was alone in the wilderness.

Из горла Монтэга вырвался крик. Нет, это слишком! Слишком много для одного человека.

Тень метнулась в сторону. Глаза исчезли. Как сухой дождь, посыпались осенние листья.

Монтэг был один в лесу.


A deer. He smelled the heavy musk-like perfume mingled with blood and the gummed exhalation of the animal's breath, all cardamon and moss and ragweed odour in this huge night where the trees ran at him, pulled away, ran, pulled away, to the pulse of the heart behind his eyes.

Олень. Это был олень. Монтэг ощутил острый запах мускуса, смешанный с запахом крови и дыхания зверя, запах кардамона, мха и крестовника, в глухой ночи деревья стеной бежали на него и снова отступали назад, бежали и отступали в такт биению крови, стучащей в висках.

There must have been a billion leaves on the land; he waded in them, a dry river smelling of hot cloves and warm dust. And the other smells! There was a smell like a cut potato from all the land, raw and cold and white from having the moon on it most of the night. There was a smell like pickles from a bottle and a smell like parsley on the table at home. There was a faint yellow odour like mustard from a jar. There was a smell like carnations from the yard next door. He put down his hand and felt a weed rise up like a child brushing him. His fingers smelled of liquorice.

Земля была устлана опавшими листьями. Их тут, наверно, были миллиарды, ноги Монтэга погружались в них, словно он переходил вброд сухую шуршащую реку, пахнущую гвоздикой и теплой пылью. Сколько разных запахов! Вот как будто запах сырого картофеля, так пахнет, когда разрежешь большую картофелину, белую, холодную, пролежавшую всю ночь на открытом воздухе в лунном свете. А вот запах пикулей, вот запах сельдерея, лежащего на кухонном столе, слабый запах желтой горчицы из приоткрытой баночки, запах махровых гвоздик из соседнего сада. Монтэг опустил руку, и травяной стебелек коснулся его ладони, как будто ребенок тихонько взял его за руку. Монтэг поднес пальцы к лицу: они пахли лакрицей.

He stood breathing, and the more he breathed the land in, the more he was filled up with all the details of the land. He was not empty. There was more than enough here to fill him. There would always be more than enough.

He walked in the shallow tide of leaves, stumbling.

Он остановился, глубоко вдыхая запахи земли. И чем глубже он вдыхал их, тем осязаемее становился для него окружающий мир во всем своем разнообразии. У Монтэга уже не было прежнего ощущения пустоты — тут было чем наполнить себя. И отныне так будет всегда.

Он брел, спотыкаясь, по сухим листьям.


And in the middle of the strangeness, a familiarity.

His foot hit something that rang dully.

He moved his hand on the ground, a yard this way, a yard that.

The railroad track.

И вдруг в этом новом мире необычного — нечто знакомое.

Его нога задела что-то, отозвавшееся глухим звоном. Он пошарил рукой в траве — в одну сторону, в другую.

Железнодорожные рельсы.


The track that came out of the city and rusted across the land, through forests and woods, deserted now, by the river.

Here was the path to wherever he was going. Here was the single familiar thing, the magic charm he might need a little while, to touch, to feel beneath his feet, as he moved on into the bramble bushes and the lakes of smelling and feeling and touching, among the whispers and the blowing down of leaves.

Рельсы, ведущие прочь от города, сквозь рощи и леса, ржавые рельсы заброшенного железнодорожного пути.

Путь, по которому ему надо идти. Это было то единственно знакомое среди новизны, тот магический талисман, который еще понадобится ему на первых порах, которого он сможет коснуться рукой, чувствовать все время под ногами, пока будет идти через заросли куманики, через море запахов и ощущений, сквозь шорох и шепот леса.


He walked on the track.

And he was surprised to learn how certain he suddenly was of a single fact he could not prove.

Once, long ago, Clarisse had walked here, where he was walking now.

Half an hour later, cold, and moving carefully on the tracks, fully aware of his entire body, his face, his mouth, his eyes stuffed with blackness, his ears stuffed with sound, his legs prickled with burrs and nettles, he saw the fire ahead.

Он двинулся вперед по шпалам.

И, к удивлению своему, он вдруг почувствовал, что твердо знает нечто, чего, однако, никак не смог бы доказать: когда-то давно Кларисса тоже проходила здесь.

Полчаса спустя, продрогший, осторожно ступая по шпалам, остро ощущая, как темнота впитывается в его тело, заползает в глаза, в рот, а в ушах стоит гул лесных звуков и ноги исколоты о кустарник и обожжены крапивой, он вдруг увидел впереди огонь.


The fire was gone, then back again, like a winking eye. He stopped, afraid he might blow the fire out with a single breath. But the fire was there and he approached warily, from a long way off. It took the better part of fifteen minutes before he drew very close indeed to it, and then he stood looking at it from cover. That small motion, the white and red colour, a strange fire because it meant a different thing to him.

It was not burning; it was warming!

Огонь блеснул на секунду, исчез, снова появился — он мигал вдали словно чей-то глаз. Монтэг замер на месте, казалось, стоит дохнуть на этот слабый огонек, и он погаснет. Но огонек горел, и Монтэг начал подкрадываться к нему. Прошло добрых пятнадцать минут, прежде чем ему удалось подойти поближе, он остановился и, укрывшись за деревом, стал глядеть на огонь. Тихо колеблющееся пламя, белое и алое, странным показался Монтэгу этот огонь, ибо он теперь означал для него совсем не то, что раньше.

Этот огонь ничего не сжигал — он согревал.


He saw many hands held to its warmth, hands without arms, hidden in darkness. Above the hands, motionless faces that were only moved and tossed and flickered with firelight. He hadn't known fire could look this way. He had never thought in his life that it could give as well as take. Even its smell was different.

Монтэг видел руки, протянутые к его теплу, только руки — тела сидевших вокруг костра были скрыты темнотой. Над руками — неподвижные лица, оживленные отблесками пламени. Он и не знал, что огонь может быть таким. Он даже не подозревал, что огонь может не только отнимать, но и давать. Даже запах этого огня был совсем другой.

How long he stood he did not know, but there was a foolish and yet delicious sense of knowing himself as an animal come from the forest, drawn by the fire. He was a thing of brush and liquid eye, of fur and muzzle and hoof, he was a thing of horn and blood that would smell like autumn if you bled it out on the ground. He stood a long long time, listening to the warm crackle of the flames.

Бог весть, сколько он так простоял, отдаваясь нелепой, но приятной фантазии, будто он лесной зверь, которого свет костра выманил из чащи. У него были влажные в густых ресницах глаза, гладкая шерсть, шершавый мокрый нос, копыта, у него были ветвистые рога, и если бы кровь его пролилась на землю, запахло бы осенью. Он долго стоял, прислушиваясь к теплому потрескиванию костра.

There was a silence gathered all about that fire and the silence was in the men's faces, and time was there, time enough to sit by this rusting track under the trees, and look at the world and turn it over with the eyes, as if it were held to the centre of the bonfire, a piece of steel these men were all shaping. It was not only the fire that was different. It was the silence. Montag moved toward this special silence that was concerned with all of the world.

Вокруг костра была тишина, и тишина была на лицах людей, и было время посидеть под деревьями вблизи заброшенной колеи и поглядеть на мир со стороны, обнять его взглядом, словно мир весь сосредоточился здесь, у этого костра, словно мир — это лежащий на углях кусок стали, который эти люди должны были перековать заново. И не только огонь казался иным. Тишина тоже была иной. Монтэг подвинулся ближе к этой особой тишине, от которой, казалось, зависели судьбы мира.

And then the voices began and they were talking, and he could hear nothing of what the voices said, but the sound rose and fell quietly and the voices were turning the world over and looking at it; the voices knew the land and the trees and the city which lay down the track by the river. The voices talked of everything, there was nothing they could not talk about, he knew from the very cadence and motion and continual stir of curiosity and wonder in them.

А затем он услышал голоса, люди говорили, но он не мог еще разобрать, о чем. Речь их текла спокойно, то громче, то тише, — перед говорившими был весь мир, и они не спеша разглядывали его, они знали землю, знали леса, знали город, лежащий за рекой, в конце заброшенной железнодорожной колеи. Они говорили обо всем, и не было вещи, о которой они не могли бы говорить. Монтэг чувствовал это по живым интонациям их голосов, по звучавшим в них ноткам изумления и любопытства.

And then one of the men looked up and saw him, for the first or perhaps the seventh time, and a voice called to Montag:

“All right, you can come out now!”

Montag stepped back into the shadows.

А потом кто-то из говоривших поднял глаза и увидел Монтэга, увидел в первый, а может быть, и в седьмой раз, и чей-то голос окликнул его:

— Ладно, можете не прятаться. Монтэг отступил в темноту.


“It's all right,” the voice said. “You're welcome here.”

Montag walked slowly toward the fire and the five old men sitting there dressed in dark blue denim pants and jackets and dark blue suits. He did not know what to say to them.

— Да уж ладно, не бойтесь, — снова прозвучал тот же голос. — Милости просим к нам.

Монтэг медленно подошел. Вокруг костра сидели пятеро стариков, одетых в темно-синие из грубой холщовой ткани брюки и куртки и такие же темно-синие рубашки. Он не знал, что им ответить.


“Sit down,” said the man who seemed to be the leader of the small group. “Have some coffee?”

He watched the dark steaming mixture pour into a collapsible tin cup, which was handed him straight off. He sipped it gingerly and felt them looking at him with curiosity. His lips were scalded, but that was good. The faces around him were bearded, but the beards were clean, neat, and their hands were clean. They had stood up as if to welcome a guest, and now they sat down again. Montag sipped. “Thanks,” he said. “Thanks very much.”

— Садитесь, — сказал человек, который, по всей видимости, был у них главным. — Хотите кофе?

Монтэг молча смотрел, как темная дымящаяся струйка льется в складную жестяную кружку, потом кто-то протянул ему эту кружку. Он неловко отхлебнул, чувствуя на себе любопытные взгляды. Горячий кофе обжигал губы. но это было приятно. Лица сидевших вокруг него заросли густыми бородами, но бороды были опрятны и аккуратно подстрижены. И руки у этих людей тоже были чисты и опрятны. Когда он подходил к костру, они все поднялись, приветствуя гостя, но теперь снова уселись. Монтэг пил кофе.

— Благодарю, — сказал он. — Благодарю вас от всей души.


“You're welcome, Montag. My name's Granger.” He held out a small bottle of colourless fluid. “Drink this, too. It'll change the chemical index of your perspiration. Half an hour from now you'll smell like two other people. With the Hound after you, the best thing is Bottoms up.”

— Добро пожаловать, Монтэг. Меня зовут Грэнджер. — Человек, назвавшийся Грэнджером, протянул ему небольшой флакон с бесцветной жидкостью. — Выпейте-ка и это тоже. Это изменит химический индекс вашего пота. Через полчаса вы уже будете пахнуть не как вы, а как двое совсем других людей. Раз за вами гонится Механический пес, то не мешает вам опорожнить эту бутылочку до конца.

Montag drank the bitter fluid.

“You'll stink like a bobcat, but that's all right,” said Granger.

“You know my name;” said Montag.

Монтэг выпил горьковатую жидкость.

— От вас будет разить, как от козла, но это не важно, — сказал Грэнджер.

— Вы знаете мое имя? — удивленно спросил Монтэг.


Granger nodded to a portable battery TV set by the fire.

“We've watched the chase. Figured you'd wind up south along the river. When we heard you plunging around out in the forest like a drunken elk, we didn't hide as we usually do. We figured you were in the river, when the helicopter cameras swung back in over the city. Something funny there. The chase is still running. The other way, though.”

Грэнджер кивком головы указал на портативный телевизор, стоявший у костра:

— Мы следили за погоней. Мы так и думали, что вы спуститесь по реке на юг, и когда потом услышали, как вы ломитесь сквозь чащу, словно шалый лось, мы не спрятались, как обычно делаем. Когда геликоптеры вдруг повернули обратно к городу, мы догадались, что вы нырнули в реку. А в городе происходит что-то странное. Погоня продолжается, но в другом направлении.


“The other way?”

“Let's have a look.”

Granger snapped the portable viewer on. The picture was a nightmare, condensed, easily passed from hand to hand, in the forest, all whirring colour and flight. A voice cried:

— В другом направлении?

— Давайте проверим.

Грэнджер включил портативный телевизор. На экранчике замелькали краски, с жужжанием заметались тени, словно в этом маленьком ящичке был заперт какой-то кошмарный сон, и странно было, что здесь, в лесу, можно взять его в руки, передать другому. Голос диктора кричал:


“The chase continues north in the city! Police helicopters are converging on Avenue 87 and Elm Grove Park!”

Granger nodded. “They're faking. You threw them off at the river. They can't admit it. They know they can hold their audience only so long. The show's got to have a snap ending, quick! If they started searching the whole damn river it might take all night. So they're sniffing for a scape-goat to end things with a bang. Watch. They'll catch Montag in the next five minutes!”

— Погоня продолжается в северной части города! Полицейские геликоптеры сосредоточиваются в районе Восемьдесят седьмой улицы и Элм Гроув парка!

Грэнджер кивнул:

— Ну да, теперь они просто инсценируют погоню. Вам удалось сбить их со следа еще у реки. Но признаться в этом они не могут. Они знают, что нельзя слишком долго держать зрителей в напряжении. Скорее к развязке! Если обыскивать реку, то и до утра не кончишь. Поэтому они ищут жертву, чтобы с помпой завершить всю эту комедию. Смотрите! Не пройдет и пяти минут, как они поймают Монтэга!


“But how—”

“Watch.”

— Но как?..

— Вот увидите.


The camera, hovering in the belly of a helicopter, now swung down at an empty street.

“See that?” whispered Granger. “It'll be you; right up at the end of that street is our victim. See how our camera is coming in? Building the scene. Suspense. Long shot. Right now, some poor fellow is out for a walk. A rarity. An odd one. Don't think the police don't know the habits of queer ducks like that, men who walk mornings for the hell of it, or for reasons of insomnia Anyway, the police have had him charted for months, years. Never know when that sort of information might be handy. And today, it turns out, it's very usable indeed. It saves face. Oh, God, look there!”

Глаз телекамеры, скрытый в брюхе геликоптера, был теперь наведен на пустынную улицу.

— Видите? — прошептал Грэнджер. — Сейчас появитесь вы. Вон там, в конце улицы. Намеченная жертва. Смотрите, как ведет съемку камера! Сначала эффектно подается улица. Тревожное ожидание. Улица в перспективе. Вот сейчас какой-нибудь бедняга выйдет на прогулку. Какой-нибудь чудак, оригинал. Не думайте, что полиция не знает привычек таких чудаков, которые любят гулять на рассвете, просто так, без всяких причин, или потому, что страдают бессонницей. Полиция следит за ними месяцы, годы. Никогда не знаешь, когда и как это может пригодиться. А сегодня, оказывается, это очень кстати. Сегодня это просто спасает положение. О господи! Смотрите!


The men at the fire bent forward.

On the screen, a man turned a corner. The Mechanical Hound rushed forward into the viewer, suddenly. The helicopter light shot down a dozen brilliant pillars that built a cage all about the man.

A voice cried, “There's Montag! The search is done!”

Люди, сидящие у костра, подались вперед. На экране в конце улицы из-за угла появился человек. Внезапно в объектив ворвался Механический пес. Геликоптеры направили на улицу десятки прожекторов и заключили фигурку человека в клетку из белых сверкающих столбов света.

Голос диктора торжествующе возвестил:

— Это Монтэг! Погоня закончена!


The innocent man stood bewildered, a cigarette burning in his hand. He stared at the Hound, not knowing what it was. He probably never knew. He glanced up at the sky and the wailing sirens. The cameras rushed down. The Hound leapt up into the air with a rhythm and a sense of timing that was incredibly beautiful. Its needle shot out. It was suspended for a moment in their gaze, as if to give the vast audience time to appreciate everything, the raw look of the victim's face, the empty street, the steel animal a bullet nosing the target.

Ни в чем не повинный прохожий стоял в недоумении, держа в руке дымящуюся сигарету. Он смотрел на пса, не понимая, что это такое. Вероятно, он так и не понял до самого конца. Он взглянул на небо, прислушался к вою сирен. Теперь телекамеры вели съемку снизу. Пес сделал прыжок — ритм и точность его движений были поистине великолепны. Сверкнула игла. На мгновенье все замерло на экране, чтобы зрители могли лучше разглядеть всю картину — недоумевающий вид жертвы, пустую улицу, стальное чудовище в прыжке — эту гигантскую пулю, стремящуюся к мишени.

“Montag, don't move!” said a voice from the sky.

The camera fell upon the victim, even as did the Hound. Both reached him simultaneously. The victim was seized by Hound and camera in a great spidering, clenching grip. He screamed. He screamed. He screamed!

Blackout.

Silence.

— Монтэг, не двигайтесь! — произнес голос с неба.

В тот же миг пес и объектив телекамеры обрушились на человека сверху. И камера и пес схватили его одновременно. Он закричал. Человек кричал, кричал, кричал!..

Наплыв.

Тишина.


Darkness.

Montag cried out in the silence and turned away.

Silence.

Темнота.

Монтэг вскрикнул и отвернулся.

Тишина.


And then, after a time of the men sitting around the fire, their faces expressionless, an announcer on the dark screen said, “The search is over, Montag is dead; a crime against society has been avenged.”

Darkness.

“We now take you to the Sky Room of the Hotel Lux for a half-hour of Just-Before-Dawn, a programme of-”

Люди у костра сидели молча, с застывшими лицами, пока с темного экрана не прозвучал голос диктора:

— Поиски окончены. Монтэг мертв. Преступление, совершенное против общества, наказано. Темнота.

— Теперь мы переносим вас в «Зал под крышей» отеля Люкс. Получасовая передача «Перед рассветом». В нашей программе...


Granger turned it off.

“They didn't show the man's face in focus. Did you notice?

Even your best friends couldn't tell if it was you. They scrambled it just enough to let the imagination take over. Hell,” he whispered. “Hell.”

Грэнджер выключил телевизор.

— А вы заметили, как они дали его лицо? Все время не в фокусе. Даже ваши близкие друзья не смогли бы с уверенностью сказать, вы это были или не вы. Дан намек — воображение зрителя дополнит остальное. О, черт, — прошептал он.


Montag said nothing but now, looking back, sat with his eyes fixed to the blank screen, trembling.

Granger touched Montag's arm. “Welcome back from the dead.” Montag nodded.

Монтэг молчал, повернувшись к телевизору, весь Дрожа, он не отрывал взгляда от пустого экрана. Грэнджер легонько коснулся его плеча.

— Приветствуем воскресшего из мертвых. Монтэг кивнул.


Granger went on. “You might as well know all of us, now. This is Fred Clement, former occupant of the Thomas Hardy chair at Cambridge in the years before it became an Atomic Engineering School. This other is Dr. Simmons from U. C. L. A., a specialist in Ortega y Gasset; Professor West here did quite a bit for ethics, an ancient study now, for Columbia University quite some years ago. Reverend Padover here gave a few lectures thirty years ago and lost his flock between one Sunday and the next for his views. He's been bumming with us some time now. Myself: I wrote a book called The Fingers in the Glove; the Proper Relationship between the Individual and Society, and here I am! Welcome, Montag!”

— Теперь вам не мешает познакомиться с нами, — продолжал Грэнджер. — Это Фред Клемент, некогда возглавлявший кафедру имени Томаса Харди в Кембриджском университете, это было в те годы, когда Кембридж еще не превратился в Атомно-инженерное училище. А это доктор Симмонс из Калифорнийского университета, знаток творчества Ортега-и-Гассет, вот профессор Уэст, много лет тому назад в стенах Колумбийского университета сделавший немалый вклад в науку об этике, теперь уже древнюю и забытую науку. Преподобный отец Падовер тридцать лет тому назад произнес несколько проповедей и в течение одной недели потерял своих прихожан из-за своего образа мыслей. Он уже давно бродяжничает с нами. Что касается меня, то я написал книгу под названием: «Пальцы одной руки. Правильные отношения между личностью и обществом». И вот теперь я здесь. Добро пожаловать к нам, Монтэг!

“I don't belong with you,” said Montag, at last, slowly. “I've been an idiot all the way.”

“We're used to that. We all made the right kind of mistakes, or we wouldn't be here. When we were separate individuals, all we had was rage. I struck a fireman when he came to burn my library years ago. I've been running ever since. You want to join us, Montag?”

— Нет, мне не место среди вас, — с трудом выговорил наконец Монтэг. — Всю жизнь я делал только глупости.

— Ну, это для нас не ново. Мы все совершали ошибки, иначе мы не были бы здесь. Пока мы действовали каждый в одиночку, ярость была нашим единственным оружием. Я ударил пожарника, когда он пришел, чтобы сжечь мою библиотеку. Это было много лет тому назад. С тех пор я вынужден скрываться. Хотите присоединиться к нам, Монтэг?


“Yes.”

“What have you to offer?”

— Да.

— Что вы можете нам предложить?


“Nothing. I thought I had part of the Book of Ecclesiastes and maybe a little of Revelation, but I haven't even that now.”

“The Book of Ecclesiastes would be fine. Where was it?”

“Here,” Montag touched his head.

— Ничего. Я думал, у меня есть часть Экклезиаста и, может быть, кое-что из Откровения Иоанна Богослова, но сейчас у меня нет даже этого.

— Экклезиаст — это не плохо. Где вы хранили его?

— Здесь, — Монтэг рукой коснулся лба.


“Ah,” Granger smiled and nodded.

“What's wrong? Isn't that all right?” said Montag.

“Better than all right; perfect!” Granger turned to the Reverend. “Do we have a Book of Ecclesiastes?”

— А, — улыбнулся Грэнджер и кивнул головой.

— Что? Разве это плохо? — воскликнул Монтэг.

— Нет, это очень хорошо. Это прекрасно! — Грэнджер повернулся к священнику. — Есть у нас Экклезиаст?


“One. A man named Harris of Youngstown.”

“Montag.” Granger took Montag's shoulder firmly. “Walk carefully. Guard your health. If anything should happen to Harris, you are the Book of Ecclesiastes. See how important you've become in the last minute!”

“But I've forgotten!”

— Да. Человек по имени Гаррис, проживающий в Янгстауне.

— Монтэг, — Грэнджер крепко взял Монтэга за плечо — Будьте осторожны. Берегите себя. Если что-нибудь случится с Гаррисом, вы будете Экклезиаст. Видите, каким нужным человеком вы успели стать в последнюю минуту!

— Но я все забыл!


“No, nothing's ever lost. We have ways to shake down your clinkers for you.”

“But I've tried to remember!”

— Нет, ничто не исчезает бесследно. У нас есть способ встряхнуть вашу память.

— Я уже пытался вспомнить.


“Don't try. It'll come when we need it. All of us have photographic memories, but spend a lifetime learning how to block off the things that are really in there. Simmons here has worked on it for twenty years and now we've got the method down to where we can recall anything that's been read once. Would you like, some day, Montag, to read Plato's Republic?”

“Of course!”

— Не пытайтесь. Это придет само, когда будет нужно. Человеческая память похожа на чувствительную фотопленку, и мы всю жизнь только и делаем, что стараемся стереть запечатлевшееся на ней. Симмонс разработал метод, позволяющий воскрешать в памяти все однажды прочитанное. Он трудился над этим двадцать лет. Монтэг, хотели бы вы прочесть «Республику» Платона?

— О да, конечно!


“I am Plato's Republic. Like to read Marcus Aurelius? Mr. Simmons is Marcus.”

“How do you do?” said Mr. Simmons.

“Hello,” said Montag.

— Ну вот, я — это «Республика» Платона. А Марка Аврелия хотите почитать? Мистер Симмонс — Марк Аврелий.

— Привет! — сказал мистер Симмонс.

— Здравствуйте, — ответил Монтэг.


“I want you to meet Jonathan Swift, the author of that evil political book, Gulliver's Travels! And this other fellow is Charles Darwin, and-this one is Schopenhauer, and this one is Einstein, and this one here at my elbow is Mr. Albert Schweitzer, a very kind philosopher indeed. Here we all are, Montag. Aristophanes and Mahatma Gandhi and Gautama Buddha and Confucius and Thomas Love Peacock and Thomas Jefferson and Mr. Lincoln, if you please. We are also Matthew, Mark, Luke, and John.”

— Разрешите познакомить вас с Джонатаном Свифтом, автором весьма острой политической сатиры «Путешествие Гулливера». А вот Чарлз Дарвин, вот Шопенгауэр, а это Эйнштейн, а этот, рядом со мной, — мистер Альберт Швейцер, добрый философ. Вот мы все перед вами, Монтэг, — Аристофан и Махатма Ганди, Гаутама Будда и Конфуций, Томас Лав Пикок, Томас Джефферсон и Линкольн — к вашим услугам. Мы также — Матвей, Марк, Лука и Иоанн.

Everyone laughed quietly.

“It can't be,” said Montag.

Они негромко рассмеялись.

— Этого не может быть! — воскликнул Монтэг.


“It is,” replied Granger, smiling.” We're book-burners, too. We read the books and burnt them, afraid they'd be found. Micro-filming didn't pay off; we were always travelling, we didn't want to bury the film and come back later. Always the chance of discovery. Better to keep it in the old heads, where no one can see it or suspect it. We are all bits and pieces of history and literature and international law, Byron, Tom Paine, Machiavelli, or Christ, it's here. And the hour is late. And the war's begun. And we are out here, and the city is there, all wrapped up in its own coat of a thousand colours. What do you think, Montag?”

“I think I was blind trying to do things my way, planting books in firemen's houses and sending in alarms.”

— Нет, это так, — ответил, улыбаясь, Грэнджер. Мы тоже сжигаем книги. Прочитываем книгу, а потом сжигаем, чтобы ее у нас не нашли. Микрофильмы не оправдали себя. Мы постоянно скитаемся, меняем места, пленку пришлось бы где-нибудь закапывать, потом возвращаться за нею, а это сопряжено с риском. Лучше все хранить в голове, где никто ничего не увидит, ничего на заподозрит. Все мы — обрывки и кусочки истории, литературы, международного права. Байрон, Том Пэйн, Макиавелли. Христос — все здесь, в наших головах. Но уже поздно. И началась война. Мы здесь, а город там, вдали, в своем красочном уборе. О чем вы задумались, Монтэг?

— Я думаю, как же я был глуп, когда пытался бороться собственными силами. Подбрасывал книги в дома пожарных и давал сигнал тревоги.


“You did what you had to do. Carried out on a national scale, it might have worked beautifully. But our way is simpler and, we think, better. All we want to do is keep the knowledge we think we will need, intact and safe. We're not out to incite or anger anyone yet. For if we are destroyed, the knowledge is dead, perhaps for good.

— Вы делали, что могли. В масштабах всей страны это дало бы прекрасные результаты. Но наш путь борьбы проще и, как нам кажется, лучше. Наша задача — сохранить знания, которые нам еще будут нужны, сберечь их в целости и сохранности. Пока мы не хотим никого задевать и никого подстрекать. Ведь если нас уничтожат, погибнут и знания, которые мы храним, погибнут, быть может, навсегда.

We are model citizens, in our own special way; we walk the old tracks, we lie in the hills at night, and the city people let us be. We're stopped and searched occasionally, but there's nothing on our persons to incriminate us. The organization is flexible, very loose, and fragmentary. Some of us have had plastic surgery on our faces and fingerprints.

Мы в некотором роде самые мирные граждане: бродим по заброшенным колеям, ночью прячемся в горах. И горожане оставили нас в покое. Иной раз нас останавливают и обыскивают, но никогда не находят ничего, что могло бы дать повод к аресту. У нас очень гибкая, неуловимая, разбросанная по всем уголкам страны организация. Некоторые из нас сделали себе пластические операции — изменили свою внешность и отпечатки пальцев.

Right now we have a horrible job; we're waiting for the war to begin and, as quickly, end. It's not pleasant, but then we're not in control, we're the odd minority crying in the wilderness. When the war's over, perhaps we can be of some use in the world.”

Сейчас нам очень тяжело: мы ждем, чтобы поскорее началась и кончилась война. Это ужасно, но тут мы ничего не можем сделать. Не мы управляем страной, мы лишь ничтожное меньшинство, глас вопиющего в пустыне. Когда война кончится, тогда, может быть, мы пригодимся.

“Do you really think they'll listen then?”

“If not, we'll just have to wait. We'll pass the books on to our children, by word of mouth, and let our children wait, in turn, on the other people. A lot will be lost that way, of course.

— И вы думаете, вас будут слушать?

— Если нет, придется снова ждать. Мы передадим книги из уст в уста нашим детям, а наши дети в свою очередь передадут другим. Многое, конечно, будет потеряно.


But you can't make people listen. They have to come round in their own time, wondering what happened and why the world blew up under them. It can't last.”

“How many of you are there?”

Но людей нельзя силком заставить слушать. Они должны сами понять, сами должны задуматься над тем, почему так вышло, почему мир взорвался у них под ногами. Вечно так продолжаться не может.

— Много ли вас?


“Thousands on the roads, the abandoned railtracks, tonight, bums on the outside, libraries inside. It wasn't planned, at first. Each man had a book he wanted to remember, and did. Then, over a period of twenty years or so, we met each other, travelling, and got the loose network together and set out a plan.

— По дорогам, на заброшенных железнодорожных колеях нас сегодня тысячи, с виду мы — бродяги, но в головах у нас целые хранилища книг. Вначале все было стихийно. У каждого была какая-то книга, которую он хотел запомнить. Но мы встречались друг с другом, и за эти двадцать или более лет мы создали нечто вроде организации и наметили план действий.

The most important single thing we had to pound into ourselves was that we were not important, we mustn't be pedants; we were not to feel superior to anyone else in the world. We're nothing more than dust-jackets for books, of no significance otherwise. Some of us live in small towns. Chapter One of Thoreau's Walden in Green River, Chapter Two in Willow Farm, Maine. Why, there's one town in Maryland, only twenty-seven people, no bomb'll ever touch that town, is the complete essays of a man named Bertrand Russell. Pick up that town, almost, and flip the pages, so many pages to a person.

Самое главное, что нам надо было понять, — это что сами по себе мы ничто, что мы не должны быть педантами или чувствовать свое превосходство над другими людьми. Мы всего лишь обложки книг, предохраняющие их от порчи и пыли, — ничего больше. Некоторые из нас живут в небольших городках. Глава первая из книги Торо «Уолден» живет в Грин Ривер, глава вторая — в Уиллоу Фарм, штат Мэн. В штате Мэриленд есть городок с населением всего в двадцать семь человек, так что вряд ли туда станут бросать бомбы, в этом городке у нас хранится полное собрание трудов Бертрана Рассела. Его можно взять в руки, как книгу, этот городок, и полистать страницы, — столько-то страниц в голове у каждого из обитателей.

And when the war's over, some day, some year, the books can be written again, the people will be called in, one by one, to recite what they know and we'll set it up in type until another Dark Age, when we might have to do the whole damn thing over again. But that's the wonderful thing about man; he never gets so discouraged or disgusted that he gives up doing it all over again, because he knows very well it is important and worth the doing.”

А когда война кончится, тогда в один прекрасный день, в один прекрасный год книги снова можно будет написать, созовем всех этих людей, и они прочтут наизусть все, что знают, и мы все это напечатаем на бумаге. А потом, возможно, наступит новый век тьмы и придется опять все начинать сначала. Но у человека есть одно замечательное свойство: если приходится все начинать сначала, он не отчаивается и не теряет мужества, ибо он знает, что это очень важно, что это стоит усилий.

“What do we do tonight?” asked Montag.

“Wait,” said Granger. “And move downstream a little way, just in case.”

— А сейчас что мы будем делать? — спросил Монтэг.

— Ждать, -ответил Грэнджер. -И на всякий случай уйдем подальше, вниз по реке.


He began throwing dust and dirt on the fire.

The other men helped, and Montag helped, and there, in the wilderness, the men all moved their hands, putting out the fire together.

They stood by the river in the starlight.

Он начал забрасывать костер землей. Остальные помогали ему, помогал и Монтэг. В лесной чаще люди молча гасили огонь.

При свете звезд они стояли у реки.


Montag saw the luminous dial of his waterproof. Five. Five o'clock in the morning. Another year ticked by in a single hour, and dawn waiting beyond the far bank of the river.

“Why do you trust me?” said Montag.

A man moved in the darkness.

Монтэг взглянул на светящийся циферблат своих часов. Пять часов утра. Только час прошел. Но он был длиннее года. За дальним берегом брезжил рассвет.

— Почему вы верите мне? — спросил он. Человек шевельнулся в темноте.


“The look of you's enough. You haven't seen yourself in a mirror lately. Beyond that, the city has never cared so much about us to bother with an elaborate chase like this to find us. A few crackpots with verses in their heads can't touch them, and they know it and we know it; everyone knows it. So long as the vast population doesn't wander about quoting the Magna Charta and the Constitution, it's all right. The firemen were enough to check that, now and then. No, the cities don't bother us. And you look like hell.”

— Достаточно взглянуть на вас. Вы давно не смотрелись в зеркало, Монтэг. Кроме того, город никогда не оказывал нам такой чести и не устраивал за нами столь пышной погони. Десяток чудаков с головами, напичканными поэзией, — это им не опасно, они это знают, знаем и мы, все это знают. Пока весь народ — массы — не цитирует еще Хартию вольностей и конституцию, нет оснований для беспокойства. Достаточно, если пожарники будут время от времени присматривать за порядком. Нет, нас горожане не трогают. А вас, Монтэг, они здорово потрепали.

They moved along the bank of the river, going south. Montag tried to see the men's faces, the old faces he remembered from the firelight, lined and tired. He was looking for a brightness, a resolve, a triumph over tomorrow that hardly seemed to be there. Perhaps he had expected their faces to burn and glitter with the knowledge they carried, to glow as lanterns glow, with the light in them.

Они шли вдоль реки, направляясь на юг. Монтэг пытался разглядеть лица своих спутников, старые, изборожденные морщинами, усталые лица, которые он видел у костра. Он искал на них выражение радости, решимости, торжества над будущим. Он, кажется, ожидал, что от тех знаний, которые они несли в себе, их лица будут светиться как зажженный фонарь в ночном мраке.

But all the light had come from the camp fire, and these men had seemed no different from any others who had run a long race, searched a long search, seen good things destroyed, and now, very late, were gathering to wait for the end of the party and the blowing out of the lamps.

Но ничего этого он не увидел на их лицах. Там, у костра, их озарял отблеск горящих сучьев, а сейчас они ничем не отличались от других таких же людей, много скитавшихся по дорогам, проведших в поисках немало лет своей жизни, видевших, как гибнет прекрасное, и вот наконец, уже стариками, они собрались вместе, чтобы поглядеть, как опустится занавес и погаснут огни.

They weren't at all certain that the things they carried in their heads might make every future dawn glow with a purer light, they were sure of nothing save that the books were on file behind their quiet eyes, the books were waiting, with their pages uncut, for the customers who might come by in later years, some with clean and some with dirty fingers.

Они совсем не были уверены в том, что хранимое в их памяти заставит зарю будущего разгореться более ярким пламенем, они ни в чем не были уверены, кроме одного — они видели книги, стоящие на полках, книги с еще не разрезанными страницами, ждущие читателей, которые когда-нибудь придут и возьмут книги, кто чистыми, кто грязными руками.

Montag squinted from one face to another as they walked.

“Don't judge a book by its cover,” someone said.

Монтэг пристально вглядывался в лица своих спутников.

— Не пытайтесь судить о книгах по обложкам, — сказал кто-то.


And they all laughed quietly, moving downstream.

There was a shriek and the jets from the city were gone overhead long before the men looked up. Montag stared back at the city, far down the river, only a faint glow now.

“My wife's back there.”

Все тихо засмеялись, продолжая идти дальше, вниз по реке.

Оглушительный, режущий ухо скрежет — и в небе пронеслись ракетные самолеты, они исчезли раньше, чем путники успели поднять головы. Самолеты летели со стороны города. Монтэг взглянул туда, где далеко за рекой лежал город, сейчас там виднелось лишь слабое зарево.

— Там осталась моя жена.


“I'm sorry to hear that. The cities won't do well in the next few days,” said Granger.

“It's strange, I don't miss her, it's strange I don't feel much of anything,” said Montag. “Even if she dies, I realized a moment ago, I don't think I'll feel sad. It isn't right. Something must be wrong with me.”

— Сочувствую вам. В ближайшие дни городам придется плохо, — сказал Грэнджер.

— Странно, я совсем не тоскую по ней. Странно, но я как будто неспособен ничего чувствовать, — промолвил Монтэг. — Секунду назад я даже подумал — если она умрет, мне не будет жаль. Это нехорошо. Со мной, должно быть, творится что-то неладное.


“Listen,” said Granger, taking his arm, and walking with him, holding aside the bushes to let him pass. “When I was a boy my grandfather died, and he was a sculptor. He was also a very kind man who had a lot of love to give the world, and he helped clean up the slum in our town; and he made toys for us and he did a million things in his lifetime; he was always busy with his hands. And when he died, I suddenly realized I wasn't crying for him at all, but for the things he did.

— Послушайте, что я вам скажу, — ответил Грэнджер, беря его под руку, он шагал теперь рядом, помогая Монтэгу пробираться сквозь заросли кустарника. — Когда я был еще мальчиком, умер мой дед, он был скульптором. Он был очень добрый человек, очень любил людей, это он помог очистить наш город от трущоб. Нам, детям, он мастерил игрушки, за свою жизнь, он, наверно, создал миллион разных вещей. Руки его всегда были чем-то заняты. И вот когда он умер, я вдруг понял, что плачу не о нем, а о тех вещах, которые он делал.

I cried because he would never do them again, he would never carve another piece of wood or help us raise doves and pigeons in the back yard or play the violin the way he did, or tell us jokes the way he did. He was part of us and when he died, all the actions stopped dead and there was no one to do them just the way he did. He was individual. He was an important man.

Я плакал потому, что знал: ничего этого больше не будет, дедушка уже не сможет вырезать фигурки из дерева, разводить с нами голубей на заднем дворе, играть на скрипке или рассказывать нам смешные истории — никто не умел так их рассказывать, как он. Он был частью нас самих, и когда он умер, все это ушло из нашей жизни: не осталось никого, кто мог бы делать это так, как делал он. Он был особенный, ни на кого не похожий. Очень нужный для жизни человек.

I've never gotten over his death. Often I think, what wonderful carvings never came to birth because he died. How many jokes are missing from the world, and how many homing pigeons untouched by his hands. He shaped the world. He did things to the world. The world was bankrupted of ten million fine actions the night he passed on.”

Montag walked in silence. “Millie, Millie,” he whispered. “Millie.”

“What?”

Я так и не примирился с его смертью. Я и теперь часто думаю, каких прекрасных творений искусства лишился мир из-за его смерти, сколько забавных историй осталось не рассказано, сколько голубей, вернувшись домой, не ощутят уже ласкового прикосновения его рук. Он переделывал облик мира. Он дарил миру новое. В ту ночь, когда он умер, мир обеднел на десять миллионов прекрасных поступков. Монтэг шел молча.

— Милли, Милли, — прошептал он, — Милли.

— Что вы сказали?


“My wife, my wife. Poor Millie, poor Millie. I can't remember anything. I think of her hands but I don't see them doing anything at all. They just hang there at her sides or they lie there on her lap or there's a cigarette in them, but that's all.”

Montag turned and glanced back.

— Моя жена... Милли... Бедная, бедная Милли. Я ничего не могу вспомнить... Думаю о ее руках, но не вижу, чтобы они делали что-нибудь. Они висят вдоль ее тела, как плети, или лежат на коленях, или держат сигарету. Это все, что они умели делать.

Монтэг обернулся и взглянул назад.


What did you give to the city, Montag?

Ashes.

What did the others give to each other?

Nothingness.

Что ты дал городу, Монтэг?

Пепел.

Что давали люди друг другу?

Ничего.


Granger stood looking back with Montag. “Everyone must leave something behind when he dies, my grandfather said. A child or a book or a painting or a house or a wall built or a pair of shoes made. Or a garden planted.

Грэнджер стоял рядом с Монтэгом и смотрел в сторону города.

— Мой дед говорил: «Каждый должен что-то оставить после себя. Сына, или книгу, или картину, выстроенный тобой дом или хотя бы возведенную из кирпича стену, или сшитую тобой пару башмаков, или сад, посаженный твоими руками.


Something your hand touched some way so your soul has somewhere to go when you die, and when people look at that tree or that flower you planted, you're there. It doesn't matter what you do, he said, so long as you change something from the way it was before you touched it into something that's like you after you take your hands away.

Что-то, чего при жизни касались твои пальцы, в чем после смерти найдет прибежище твоя душа. Люди будут смотреть на взращенное тобою дерево или цветок, и в эту минуту ты будешь жив». Мой дед говорил: «Не важно, что именно ты делаешь, важно, чтобы все, к чему ты прикасаешься, меняло форму, становилось не таким, как раньше, чтобы в нем оставалась частица тебя самого.

The difference between the man who just cuts lawns and a real gardener is in the touching, he said. The lawn-cutter might just as well not have been there at all; the gardener will be there a lifetime.”

В этом разница между человеком, просто стригущим траву на лужайке, и настоящим садовником, — говорил мне дед. — Первый пройдет, и его как не бывало, но садовник будет жить не одно поколение».

Granger moved his hand. “My grandfather showed me some V-2 rocket films once, fifty years ago. Have you ever seen the atom-bomb mushroom from two hundred miles up? It's a pinprick, it's nothing. With the wilderness all around it.

Грэнджер сжал локоть Монтэга.

— Однажды, лет пятьдесят назад, мой дед показал мне несколько фильмов о реактивных снарядах Фау-2, — продолжал он. — Вам когда-нибудь приходилось с расстояния в двести миль видеть грибовидное облако, что образуется от взрыва атомной бомбы? Это ничто, пустяк. Для лежащей вокруг дикой пустыни — это все равно что булавочный укол.


“My grandfather ran off the V-2 rocket film a dozen times and then hoped that some day our cities would open up and let the green and the land and the wilderness in more, to remind people that we're allotted a little space on earth and that we survive in that wilderness that can take back what it has given, as easily as blowing its breath on us or sending the sea to tell us we are not so big.

Мой дед раз десять провертел этот фильм, а потом сказал: он надеется, что наступит день. когда города шире раздвинут свои стены и впустят к себе леса, поля и дикую природу. Люди не должны забывать, сказал он, что на земле им отведено очень небольшое место, что они живут в окружении природы, которая легко может взять обратно все, что дала человеку. Ей ничего не стоит смести нас с лица земли своим дыханием или затопить нас водами океана — просто чтобы еще раз напомнить человеку, что он не так всемогущ, как думает.

When we forget how close the wilderness is in the night, my grandpa said, some day it will come in and get us, for we will have forgotten how terrible and real it can be. You see?” Granger turned to Montag.

Мой дед говорил: если мы не будем постоянно ощущать ее рядом с собой в ночи, мы позабудем, какой она может быть грозной и могущественной. И тогда в один прекрасный день она придет и поглотит нас. Понимаете? Грэнджер повернулся к Монтэгу.

“Grandfather's been dead for all these years, but if you lifted my skull, by God, in the convolutions of my brain you'd find the big ridges of his thumbprint. He touched me. As I said earlier, he was a sculptor. ‘I hate a Roman named Status Quo!’ he said to me.

— Дед мой умер много лет тому назад, но если вы откроете мою черепную коробку и вглядитесь в извилины моего мозга, вы найдете там отпечатки его пальцев Он коснулся меня рукой. Он был скульптором, я уже говорил вам. «Ненавижу римлянина по имени Статус Кво, — сказал он мне однажды.

‘Stuff your eyes with wonder,’ he said, ‘live as if you'd drop dead in ten seconds. See the world. It's more fantastic than any dream made or paid for in factories.

— Шире открой глаза, живи так жадно, как будто через десять секунд умрешь. Старайся увидеть мир. Он прекрасней любой мечты, созданной на фабрике и оплаченной деньгами.

Ask no guarantees, ask for no security, there never was such an animal. And if there were, it would be related to the great sloth which hangs upside down in a tree all day every day, sleeping its life away. To hell with that,’ he said, ‘shake the tree and knock the great sloth down on his ass.’”

Не проси гарантий, не ищи покоя — такого зверя нет на свете. А если есть, так он сродни обезьяне-ленивцу, которая день-деньской висит на дереве головою вниз и всю свою жизнь проводит в спячке. К черту! — говорил он. — Тряхни посильнее дерево, пусть эта ленивая скотина треснется задницей об землю!»

“Look!” cried Montag.

And the war began and ended in that instant.

Later, the men around Montag could not say if they had really seen anything. Perhaps the merest flourish of light and motion in the sky. Perhaps the bombs were there, and the jets, ten miles, five miles, one mile up, for the merest instant, like grain thrown over the heavens by a great sowing hand, and the bombs drifting with dreadful swiftness, yet sudden slowness, down upon the morning city they had left behind.

— Смотрите! — воскликнул вдруг Монтэг.

В это мгновенье началась и окончилась война.

Впоследствии никто из стоявших рядом с Монтэгом не мог сказать, что именно они видели и видели ли хоть что-нибудь. Мимолетная вспышка света на черном небе. чуть уловимое движение... За этот кратчайший миг там. наверху, на высоте десяти, пяти, одной мили пронеслись, должно быть, реактивные самолеты, словно горсть зерна, брошенная гигантской рукой сеятеля, и тотчас же с ужасающей быстротой, и вместе с тем так медленно, бомбы стали падать на пробуждающийся ото сна город.


The bombardment was to all intents and purposes finished, once the jets had sighted their target, alerted their bombardiers at five thousand miles an hour; as quick as the whisper of a scythe the war was finished. Once the bomb-release was yanked it was over.

В сущности, бомбардировка закончилась, как только самолеты, мчась со скоростью пять тысяч миль в час, приблизились к цели и приборы предупредили о ней пилотов. И столь же молниеносно, как взмах серпа, окончилась война. Она окончилась в тот момент, когда пилоты нажали рычаги бомбосбрасывателей.

Now, a full three seconds, all of the time in history, before the bombs struck, the enemy ships themselves were gone half around the visible world, like bullets in which a savage islander might not believe because they were invisible; yet the heart is suddenly shattered, the body falls in separate motions and the blood is astonished to be freed on the air; the brain squanders its few precious memories and, puzzled, dies.

А за последующие три секунды, всего три секунды, пока бомбы не упали на цель, вражеские самолеты уже прорезали все обозримое пространство и ушли за горизонт. невидимые, как невидима пуля в бешеной быстроте своего полета, и не знакомый с огнестрельным оружием дикарь не верит в нее, ибо ее не видит, но сердце его уже пробито, тело, как подкошенное, падает на землю, кровь вырвалась из жил, мозг тщетно пытается задержать последние обрывки дорогих воспоминаний и, не успев даже понять, что случилось, умирает.

This was not to be believed. It was merely a gesture. Montag saw the flirt of a great metal fist over the far city and he knew the scream of the jets that would follow, would say, after the deed, disintegrate, leave no stone on another, perish. Die.

Да, в это трудно было поверить. То был один-единственный мгновенный жест. Но Монтэг видел этот взмах железного кулака, занесенного над далеким городом, он знал, что сейчас последует рев самолетов, который, когда уже все свершилось, внятно скажет: разрушай, не оставляй камня на камне, погибни. Умри.

Montag held the bombs in the sky for a single moment, with his mind and his hands reaching helplessly up at them. “Run!” he cried to Faber. To Clarisse, “Run!” To Mildred, “Get out, get out of there!” But Clarisse, he remembered, was dead. And Faber was out; there in the deep valleys of the country somewhere the five a. m. bus was on its way from one desolation to another.

На какое-то мгновенье Монтэг задержал бомбы в воздухе, задержал их протестом разума, беспомощно поднятыми вверх руками. «Бегите! — кричал он Фаберу. — Бегите! — кричал он Клариссе. — Беги, беги!» — взывал он к Милдред. И тут же вспомнил: Кларисса умерла, а Фабер покинул город, где-то по долине меж гор мчится сейчас пятичасовой автобус, держа путь из одного объекта разрушения в другой.

Though the desolation had not yet arrived, was still in the air, it was certain as man could make it. Before the bus had run another fifty yards on the highway, its destination would be meaningless, and its point of departure changed from metropolis to junkyard.

And Mildred...

Get out, run!

Разрушение еще не наступило, оно еще висит в воздухе, но оно неизбежно. Не успеет автобус пройти еще пятидесяти ярдов по дороге, как место его назначения перестанет существовать, а место отправления из огромной столицы превратится в гигантскую кучу мусора.

А Милдред?.. Беги, беги!


He saw her in her hotel room somewhere now in the halfsecond remaining with the bombs a yard, a foot, an inch from her building. He saw her leaning toward the great shimmering walls of colour and motion where the family talked and talked and talked to her, where the family prattled and chatted and said her name and smiled at her and said nothing of the bomb that was an inch, now a half-inch, now a quarter-inch from the top of the hotel.

В какую-то долю секунды, пока бомбы еще висели в воздухе, на расстоянии ярда, фута, дюйма от крыши отеля, в одной из комнат он увидел Милдред. Он видел, как, подавшись вперед, она всматривалась в мерцающие стены, с которых не умолкая говорили с ней «родственники». Они тараторили и болтали, называли ее по имени, улыбались ей, но ничего не говорили о бомбе, которая повисла над ее головой, — вот уже только полдюйма, вот уже только четверть дюйма отделяют смертоносный снаряд от крыши отеля.

Leaning into the wall as if all of the hunger of looking would find the secret of her sleepless unease there. Mildred, leaning anxiously, nervously, as if to plunge, drop, fall into that swarming immensity of colour to drown in its bright happiness.

The first bomb struck.

“Mildred!”

Милдред впилась взглядом в стены, словно там была разгадка ее тревожных бессонных ночей. Она жадно тянулась к ним, словно хотела броситься в этот водоворот красок и движения, нырнуть в него, окунуться, утонуть в его призрачном веселье.

Упала первая бомба.

— Милдред!


Perhaps, who would ever know? Perhaps the great broadcasting stations with their beams of colour and light and talk and chatter went first into oblivion.

Быть может — но узнает ли кто об этом? — быть может, огромные радио- и телевизионные станции с их бездной красок, света и пустой болтовни первыми исчезли с лица земли?

Montag, falling flat, going down, saw or felt, or imagined he saw or felt the walls go dark in Millie's face, heard her screaming, because in the millionth part of time left, she saw her own face reflected there, in a mirror instead of a crystal ball, and it was such a wildly empty face, all by itself in the room, touching nothing, starved and eating of itself, that at last she recognized it as her own and looked quickly up at the ceiling as it and the entire structure of the hotel blasted down upon her, carrying her with a million pounds of brick, metal, plaster, and wood, to meet other people in the hives below, all on their quick way down to the cellar where the explosion rid itself of them in its own unreasonable way.

Монтэг, бросившийся плашмя на землю, увидел, почувствовал — или ему почудилось, что он видит, чувствует, — как в комнате Милдред вдруг погасли стены, как они из волшебной призмы превратились в простое зеркало, он услышал крик Милдред, ибо в миллионную долю той секунды, что ей осталось жить, она увидела на стенах свое лицо, лицо, ужасающее своей пустотой, одно в пустой комнате, пожирающее глазами самое себя. Она поняла наконец, что это ее собственное лицо, что это она сама, и быстро взглянула на потолок, и в тот же миг все здание отеля обрушилось на нее и вместе с сотнями тонн кирпича, металла, штукатурки, дерева увлекло ее вниз, на головы других людей, а потом все ниже и ниже по этажам, до самого подвала, и там, внизу, мощный взрыв бессмысленно и нелепо по кончил с ними раз и навсегда.

I remember. Montag clung to the earth. I remember. Chicago. Chicago, a long time ago. Millie and I. That's where we met! I remember now. Chicago. A long time ago.

— Вспомнил! — Монтэг прильнул к земле. — Вспомнил! Чикаго! Это было в Чикаго много лет назад. Милли и я. Вот где мы встретились! Теперь помню. В Чикаго. Много лет назад.

The concussion knocked the air across and down the river, turned the men over like dominoes in a line, blew the water in lifting sprays, and blew the dust and made the trees above them mourn with a great wind passing away south. Montag crushed himself down, squeezing himself small, eyes tight. He blinked once. And in that instant saw the city, instead of the bombs, in the air. They had displaced each other. For another of those impossible instants the city stood, rebuilt and unrecognizable, taller than it had ever hoped or strived to be, taller than man had built it, erected at last in gouts of shattered concrete and sparkles of torn metal into a mural hung like a reversed avalanche, a million colours, a million oddities, a door where a window should be, a top for a bottom, a side for a back, and then the city rolled over and fell down dead.

Сильный взрыв потряс воздух. Воздушная волна прокатилась над рекой, опрокинула людей, словно костяшки домино, водяным смерчем прошлась по реке, взметнула черный столб пыли и, застонав в деревьях, пронеслась дальше, на юг. Монтэг еще теснее прижался к земле, словно хотел врасти в нее, и плотно зажмурил глаза. Только раз он приоткрыл их и в это мгновенье увидел, как город поднялся на воздух. Казалось, бомбы и город поменялись местами. Еще одно невероятное мгновенье — новый и неузнаваемый, с неправдоподобно высокими зданиями, о каких не мечтал ни один строитель, зданиями, сотканными из брызг раздробленного цемента, из блесток разорванного в клочки металла, в путанице обломков, с переместившимися окнами и дверями, фундаментом и крышами, сверкая яркими красками, как водопад, который взметнулся вверх, вместо того чтобы свергнуться вниз, как фантастическая фреска, город замер в воздухе, а затем рассыпался и исчез.

Спустя несколько секунд грохот далекого взрыва принес Монтэгу весть о гибели города.


Montag, lying there, eyes gritted shut with dust, a fine wet cement of dust in his now shut mouth, gasping and crying, now thought again, I remember, I remember, I remember something else. What is it? Yes, yes, part of the Ecclesiastes and Revelation. Part of that book, part of it, quick now, quick, before it gets away, before the shock wears off, before the wind dies. Book of Ecclesiastes. Here. He said it over to himself silently, lying flat to the trembling earth, he said the words of it many times and they were perfect without trying and there was no Denham's Dentifrice anywhere, it was just the Preacher by himself, standing there in his mind, looking at him...

Монтэг лежал на земле. Мелкая цементная пыль засыпала ему глаза, сквозь плотно сжатые губы набилась в рот. Он задыхался и плакал. И вдруг вспомнил... Да, да, я вспомнил что-то! Что это, что? Экклезиаст! Да, это главы из Экклезиаста и Откровения. Скорей, скорей, пока я опять не забыл, пока не прошло потрясение, пока не утих ветер. Экклезиаст, вот он! Прижавшись к земле, еще вздрагивающей от взрывов, он мысленно повторял слова, повторял их снова и снова, и они были прекрасны и совершенны, и теперь реклама зубной пасты Денгэм не мешала ему. Сам проповедник стоял перед ним и смотрел на него...

“There,” said a voice.

The men lay gasping like fish laid out on the grass. They held to the earth as children hold to familiar things, no matter how cold or dead, no matter what has happened or will happen, their fingers were clawed into the dirt, and they were all shouting to keep their eardrums from bursting, to keep their sanity from bursting, mouths open, Montag shouting with them, a protest against the wind that ripped their faces and tore at their lips, making their noses bleed.

— Вот и все, — произнес кто-то. Люди лежали, судорожно глотая воздух, словно выброшенные на берег рыбы. Они цеплялись за землю, как ребенок инстинктивно цепляется за знакомые предметы, пусть даже мертвые и холодные. Впившись пальцами в землю и широко разинув рты, люди кричали, чтобы уберечь свои барабанные перепонки от грохота взрывов, чтобы не дать помутиться рассудку. И Монтэг тоже кричал, всеми силами сопротивляясь ветру, который резал ему лицо, рвал губы, заставлял кровь течь из носу.

Montag watched the great dust settle and the great silence move down upon their world. And lying there it seemed that he saw every single grain of dust and every blade of grass and that he heard every cry and shout and whisper going up in the world now. Silence fell down in the sifting dust, and all the leisure they might need to look around, to gather the reality of this day into their senses.

Монтэг лежа видел, как мало-помалу оседало густое облако пыли, вместе с тем великое безмолвие опускалось на землю. И ему казалось, что он видит каждую крупинку пыли, каждый стебелек травы, слышит каждый шорох, крик и шепот, рождавшийся в этом новом мире. Вместе с пылью на землю опускалась тишина, а с ней и спокойствие, столь нужное им для того, чтобы оглядеться, вслушаться и вдуматься, разумом и чувствами постигнуть действительность нового дня.

Montag looked at the river. We'll go on the river. He looked at the old railroad tracks. Or we'll go that way. Or we'll walk on the highways now, and we'll have time to put things into ourselves. And some day, after it sets in us a long time, it'll come out of our hands and our mouths. And a lot of it will be wrong, but just enough of it will be right.

Монтэг взглянул на реку. Может быть, мы пойдем вдоль берега? Он посмотрел на старую железнодорожную колею. А может быть, мы пойдем этим путем? А может быть, мы пойдем по большим дорогам? И теперь у нас будет время все разглядеть и все запомнить. И когда-нибудь позже, когда все виденное уляжется где-то в нас, оно снова выльется наружу в наших словах и в наших делах. И многое будет неправильно. но многое окажется именно таким, как нужно.

We'll just start walking today and see the world and the way the world walks around and talks, the way it really looks. I want to see everything now. And while none of it will be me when it goes in, after a while it'll all gather together inside and it'll be me. Look at the world out there, my God, my God, look at it out there, outside me, out there beyond my face and the only way to really touch it is to put it where it's finally me, where it's in the blood, where it pumps around a thousand times ten thousand a day. I get hold of it so it'll never run off. I'll hold on to the world tight some day. I've got one finger on it now; that's a beginning.

А сейчас мы начнем наш путь, мы будем идти и смотреть на мир, мы увидим, как он живет, говорит, действует, как он выглядит на самом деле. Теперь я хочу видеть все! И хотя то, что я увижу, не будет еще моим. когда-нибудь оно сольется со мной воедино и станет моим «я». Посмотри же вокруг, посмотри на мир, что лежит перед тобой! Лишь тогда ты сможешь по-настоящему прикоснуться к нему, когда он глубоко проникнет в тебя, в твою кровь и вместе с ней миллион раз за день обернется в твоих жилах. Я так крепко ухвачу его, что он уже больше не ускользнет от меня. Когда-нибудь он весь будет в моих руках, сейчас я уже чуть-чуть коснулся его пальцем. И это только начало.

The wind died.

The other men lay a while, on the dawn edge of sleep, not yet ready to rise up and begin the day's obligations, its fires and foods, its thousand details of putting foot after foot and hand after hand. They lay blinking their dusty eyelids. You could hear them breathing fast, then slower, then slow...

Montag sat up.

Ветер утих.

Еще какое-то время Монтэг и остальные лежали а полузабытьи, на грани сна и пробуждения, еще не в силах подняться и начать новый день с тысячами забот и обязанностей: разжигать костер, искать пищу, двигаться, идти, жить. Они моргали, стряхивая пыль с ресниц. Слышалось их дыхание, вначале прерывистое и частое, потом все более ровное и спокойное.

Монтэг приподнялся и сел.


He did not move any further, however. The other men did likewise. The sun was touching the black horizon with a faint red tip. The air was cold and smelled of a coming rain.

Silently, Granger arose, felt his arms, and legs, swearing, swearing incessantly under his breath, tears dripping from his face. He shuffled down to the river to look upstream.

Однако он не сделал попытки встать на ноги. Его спутники тоже зашевелились. На темном горизонте алела узкая полоска зари. В воздухе чувствовалась прохлада, предвещающая ДОЖДЬ.

Молча поднялся Грэнджер. Бормоча под нос проклятья, он ощупал свои руки, ноги. Слезы текли по его щекам. Тяжело передвигая ноги, он спустился к реке и взглянул вверх по течению.


“It's flat,” he said, a long time later. “City looks like a heap of baking-powder. It's gone.” And a long time after that. “I wonder how many knew it was coming? I wonder how many were surprised?”

And across the world, thought Montag, how many other cities dead? And here in our country, how many? A hundred, a thousand?

— Города нет, — промолвил он после долгого молчания. — Ничего не видно. Так, кучка пепла. Город исчез. — Он опять помолчал, потом добавил: — Интересно, многие ли понимали, что так будет? Многих ли это застало врасплох? А Монтэг думал: сколько еще городов погибло в других частях света? Сколько их погибло в нашей стране? Сто, тысяча?

Someone struck a match and touched it to a piece of dry paper taken from their pocket, and shoved this under a bit of grass and leaves, and after a while added tiny twigs which were wet and sputtered but finally caught, and the fire grew larger in the early morning as the sun came up and the men slowly turned from looking up river and were drawn to the fire, awkwardly, with nothing to say, and the sun coloured the backs of their necks as they bent down.

Кто-то достал из кармана клочок бумаги, чиркнул спичкой, на огонек положили пучок травы и горсть сухих листьев. Потом стали подбрасывать ветки. Влажные ветки шипели и трещали, но вот наконец костер вспыхнул, разгораясь все жарче и жарче. Взошло солнце. Люди медленно отвернулись от реки и молча придвинулись к костру, низко склоняясь над огнем. Лучи солнца коснулись их затылков.

Granger unfolded an oilskin with some bacon in it. “We'll have a bite. Then we'll turn around and walk upstream. They'll be needing us up that way.”

Someone produced a small frying-pan and the bacon went into it and the frying-pan was set on the fire. After a moment the bacon began to flutter and dance in the pan and the sputter of it filled the morning air with its aroma.

Грэнджер развернул промасленную бумагу и вынул кусок бекона.

— Сейчас мы позавтракаем, а потом повернем обратно и пойдем вверх по реке. Мы будем нужны там.

Кто-то подал небольшую сковородку, ее поставили на огонь. Через минуту на ней уже шипели и прыгали кусочки бекона, наполняя утренний воздух аппетитном запахом.


The men watched this ritual silently.

Granger looked into the fire. “Phoenix.”

“What?”

Люди молча следили за этим ритуалом.

Грэнджер смотрел в огонь.

— Феникс, — сказал он вдруг.

— Что?


“There was a silly damn bird called a Phoenix back before Christ: every few hundred years he built a pyre and burned himself up. He must have been first cousin to Man. But every time he burnt himself up he sprang out of the ashes, he got himself born all over again. And it looks like we're doing the same thing, over and over, but we've got one damn thing the Phoenix never had. We know the damn silly thing we just did. We know all the damn silly things we've done for a thousand years, and as long as we know that and always have it around where we can see it, some day we'll stop making the goddam funeral pyres and jumping into the middle of them. We pick up a few more people that remember, every generation.”

— Когда-то в древности жила на свете глупая птица Феникс. Каждые несколько сот лет она сжигала себя на костре. Должно быть, она была близкой родней человеку. Но, сгорев, она всякий раз снова возрождалась из пепла. Мы, люди, похожи на эту птицу. Однако у нас есть преимущество перед ней. Мы знаем, какую глупость совершили. Мы знаем все глупости, сделанные нами за тысячу и более лет. А раз мы это знаем и все это записано и мы можем оглянуться назад и увидеть путь, который мы прошли, то есть надежда, что когда-нибудь мы перестанем сооружать эти дурацкие погребальные костры и кидаться в огонь. Каждое новое поколение оставляет нам людей, которые помнят об ошибках человечества.

He took the pan off the fire and let the bacon cool and they ate it, slowly, thoughtfully.

“Now, let's get on upstream,” said Granger. “And hold on to one thought: You're not important. You're not anything. Some day the load we're carrying with us may help someone. But even when we had the books on hand, a long time ago, we didn't use what we got out of them.

Он снял сковородку с огня и дал ей немного остынуть. Затем все молча, каждый думая о своем, принялись за еду.

— Теперь мы пойдем вверх по реке, — сказал Грэнджер. — И помните одно: сами по себе мы ничего не значим. Не мы важны, а то, что мы храним в себе. Когда-нибудь оно пригодится людям. Но заметьте — даже в те давние времена, когда мы свободно держали книги в руках, мы не использовали всего, что они давали нам.


We went right on insulting the dead. We went right on spitting in the graves of all the poor ones who died before us. We're going to meet a lot of lonely people in the next week and the next month and the next year. And when they ask us what we're doing, you can say, We're remembering. That's where we'll win out in the long run. And some day we'll remember so much that we'll build the biggest goddam steam-shovel in history and dig the biggest grave of all time and shove war in and cover it up.

Мы продолжали осквернять память мертвых, мы плевали на могилы тех, кто жил до нас. В ближайшую неделю, месяц, год мы всюду будем встречать одиноких людей. Множество одиноких людей. И когда они спросят нас, что мы делаем, мы ответим: мы вспоминаем. Да, мы память человечества, и поэтому мы в конце концов непременно победим. Когда-нибудь мы вспомним так много, что соорудим самый большой в истории экскаватор, выроем самую глубокую, какая когда-либо била, могилу и навеки похороним в ней войну.

Come on now, we're going to go build a mirror-factory first and put out nothing but mirrors for the next year and take a long look in them.”

They finished eating and put out the fire. The day was brightening all about them as if a pink lamp had been given more wick. In the trees, the birds that had flown away now came back and settled down.

А теперь в путь. Прежде всего мы должны построить фабрику зеркал. И в ближайший год выдавать зеркала, зеркала, ничего, кроме зеркал, чтобы человечество могло хорошенько рассмотреть в них себя.

Они кончили завтракать и погасили костер. Вокруг я. —х день разгорался все ярче, словно кто-то подкручивал фитиль в огромной лампе с розовым абажуром. Летевшие было птицы вернулись и снова щебетали в ветвях деревьев.


Montag began walking and after a moment found that the others had fallen in behind him, going north. He was surprised, and moved aside to let Granger pass, but Granger looked at him and nodded him on. Montag went ahead. He looked at the river and the sky and the rusting track going back down to where the farms lay, where the barns stood full of hay, where a lot of people had walked by in the night on their way from the city. Later, in a month or six months, and certainly not more than a year, he would walk along here again, alone, and keep right on going until he caught up with the people.

Монтэг двинулся в путь. Он шел на север. Оглянув-шись, он увидел, что все идут за ним. Удивленный, он посторонился, чтобы пропустить Грэнджера вперед, но тот только посмотрел на него и молча кивнул. Монтэг пошел вперед. Он взглянул на реку, и на небо, и на ржавые рельсы в траве, убегающие туда, где были фермы и сеновалы, полные сена, и куда под покровом ночи приходили люди, покидавшие города. Когда-нибудь потом, через месяц или полгода, но не позже, чем через год, он опять пройдет, уже один, по этим местам и будет идти до тех пор, пока не нагонит тех, кто прошел здесь до него.

But now there was a long morning's walk until noon, and if the men were silent it was because there was everything to think about and much to remember. Perhaps later in the morning, when the sun was up and had warmed them, they would begin to talk, or just say the things they remembered, to be sure they were there, to be absolutely certain that things were safe in them.

А сейчас им предстоит долгий путь: они будут идти все утро. До самого полудня. И если пока что они шли молча, то только оттого, что каждому было о чем подумать и что вспомнить. Позже, когда солнце взойдет высоко и согреет их своим теплом, они станут беседовать или, может быть, каждый просто расскажет то, что запомнил, чтобы удостовериться, чтобы знать наверняка, что все это цело в его памяти.

Montag felt the slow stir of words, the slow simmer. And when it came to his turn, what could he say, what could he offer on a day like this, to make the trip a little easier? To everything there is a season. Yes. A time to break down, and a time to build up. Yes. A time to keep silence and a time to speak. Yes, all that. But what else. What else? Something, something...

Монтэг чувствовал, что и в нем пробуждаются и тихо оживают слова. Что скажет он, когда придет его черед? Что может он сказать такого в этот день, что хоть немного облегчит им путь? Всему свое время. Время разрушать и время строить. Время молчать и время говорить. Да, это так. Но что еще? Есть еще что-то, еще что-то, что надо сказать...

And on either side of the river was there a tree of life, which bare twelve manner of fruits, and yielded her fruit every month; And the leaves of the tree were for the healing of the nations.

Yes, thought Montag, that's the one I'll save for noon. For noon...

When we reach the city.

«...И по ту и по другую сторону реки древо жизни, двенадцать раз приносящее плоды, дающее каждый месяц плод свой и листья древа — для исцеления народов».

Да, думал Монтэг, вот что я скажу им в полдень. В полдень...

Когда мы подойдем к городу.




Администрация сайта admin@envoc.ru
Вопросы и ответы
Joomla! - бесплатное программное обеспечение, распространяемое по лицензии GNU General Public License.