«Good prospects are seen from a right view point.» - Правильная точка зрения дает хорошую перспективу
 Monday [ʹmʌndı] , 23 May [meı] 2022

Тексты для чтения

Джордж Макдональд. История Фотогена и Никтерис

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна

Джордж Макдональд


1. Watho There was once a witch who desired to know everything. But the wiser a witch is, the harder she knocks her head against the wall when she comes to it. Her name was Watho, and she had a wolf in her mind. She cared for nothing in itself — only for knowing it. She was not naturally cruel but the wolf had made her cruel. She was tall and graceful, with a white skin, red hair, and black eyes, which had a red fire in them. She was straight and strong, but now and then would fall bent together, shudder, and sit for a moment with her head turned over her shoulder, as if the wolf had got out of her mind on to her back.

II. Aurora This witch got two ladies to visit her. One of them belonged to the court, and her husband had been sent on a far and difficult embassy. The other was a young widow whose husband had lately died, and who had since lost her sight. Watho lodged them in different parts of her castle, and they did not know of each other’s existence. The castle stood on the side of a hill sloping gently down into a narrow valley, in which was a river, with a pebbly channel and a continual song. The garden went down to the bank of the river, enclosed by high walls, which crossed the river and there stopped. Each wall had a double row of bat. tlements, and between the rows was a narrow walk.


I. Уэйто

Жила некогда ведьма, пожелавшая знать все. Но чем ведьма мудрее, тем сильнее расшибает себе голову о вставшую на пути преграду. Звали ее Уэйто, и в мыслях ее царил волк. Ничто не внушало ей любви само по себе — только любопытство. От природы она не отличалась жестокостью; жестокой сделал ее волк. Уэйто была высокой и стройной, белокожей и рыжеволосой, и в черных глазах ее вспыхивало алое пламя. Порою сильное, статное тело ее сводила судорога, она падала на четвереньки и сидела так некоторое время, дрожа крупной дрожью и глядя через плечо, словно волк, покинув ее мысли, прыгнул ей на спину.

II. Аврора

У ведьмы гостили две дамы. Одна из дам состояла при дворе; муж ее в ту пору отбыл в далекие края с важной миссией. Вторая, молодая вдова, недавно потеряла мужа и с тех пор ослепла от горя. Уэйто разместила гостей в разных частях замка, так что дамы не подозревали о существовании друг друга. Замок стоял на склоне холма, что плавно понижался, переходя в узкую долину: сквозь нее, по каменистому руслу, неумолчно журча, струилась река. Высокие стены, окружившие сад, пересекали реку и заканчивались на другом берегу. На каждой стене

In the topmost story of the castle the Lady Aurora occupied a spacious apartment of several large rooms looking southward. The windows projected oriel-wise over the garden below, and there was a splendid view from them both up and down and across the river. The opposite side of the valley was steep, but not very high. Far away snowpeaks were visible. These rooms Aurora seldom left, but their airy spaces, the brilliant landscape and sky, the plentiful sunlight, the musical instruments, books, pictures, curiosities, with the company of Watho, who made herself charming, precluded all dulness. She had venison and feathered game to eat, milk and pale sunny sparkling wine to drink. She had hair of the yellow gold, waved and rippled; her skin was fair, not white like Watho's, and her eyes were of the blue of the heavens when bluest; her features were delicate but strong, her mouth large and finely curved, and haunted with smiles.

III. Vesper

Behind the castle the hill rose abruptly; the north-eastern tower, indeed, was in contact with the rock, and communicated with the interior of it. For in the rock was a series of chambers, known only to Watho and the one servant whom she trusted, called Falca. Some former owner had constructed these chambers after the tomb of an Egyptian king, and probably with the same design, for in the centre of one of them stood what could only be a sarcophagus, but that and others were walled off. The sides and roofs of them were carved in low relief, and curiously painted. Flere the witch lodged the blind lady, whose name was Vesper. Her eyes were black, with long black lashes; her skin had a look of darkened silver, but was of purest tint and grain; her hair was black and fine and straight-flowing; her features were exquisitely formed, and if less beautiful yet more lovely from sadness; she always looked as if she wanted to lie down and not rise again. She did not know she was lodged in a tomb,

было по двойному ряду зубцов, а между ними — неширокий проход.

Леди Аврора занимала просторные апартаменты из нескольких комнат на самом верхнем этаже замка, с окнами на юг. Окна эркера выдавались над садом; оттуда открывался великолепный вид на реку — вверх по течению, вниз по течению, и на противоположный берег, на крутой, но невысокий склон долины. Вдалеке высились снежные вершины. Аврора нечасто покидала свои покои, однако скучать ей не приходилось: к ее услугам были просторные, полные воздуха залы, великолепный пейзаж и небеса, избыток солнечного света, музыкальные инструменты, книги, картины и занятные безделушки, а также и общество Уэйто, что умело изображала обворожительную хозяйку. Ела гостья оленину и дикую птицу, пила молоко и светлое, пронизанное солнцем, искристое вино. Бледно-золотые волосы Авроры волной струились по плечам, кожа была светлой, но не белоснежной, как у Уэйто, а глаза — синее небесной синевы; черты лица — тонкие и выразительные, губы — крупные и безупречной формы, а в уголках губ затаилась улыбка.

III. Веспер

Позади замка холм поднимался совершенно отвесно; северо-восточная башня примыкала к скале и сообщалась с подземными пещерами. Ибо в камне таились залы, известные только Уэйто и ее доверенной служанке по имени Фалька. Бывший владелец замка выстроил эти покои по образцу гробницы египетского царя, и, возможно, с той же целью, ибо в центре одного из залов возвышалось нечто, весьма похожее на огороженный стеной саркофаг. Барельефы и прихотливая роспись украшали стены и своды. Здесь ведьма разместила слепую даму, а звали ее Веспер. Длинные, темные ресницы затеняли ее черные глаза; нежная, чистейшего

though now and then she wondered she never touched a window. There were many couches, covered with richest silk, and soft as her own cheek, for her to lie upon; and the carpets were so thick, she might have cast herself down anywhere—as befitted a tomb. The place was dry and warm, and cunningly pierced for air, so that it was always fresh, and lacked only sunlight. There the witch fed her upon milk, and wine dark as a carbuncle, and pomegranates, and purple grapes, and birds that dwell in marshy places; and she played to her mournful tunes, and caused wailful violins to attend her, and told her sad tales, thus holding her ever in an atmosphere of sweet sorrow.

IV. Photogen

Watho at length had her desire, for witches often get what they want: a splendid boy was born to the fair Aurora. Just as the sun rose, he opened his eyes. Watho carried him immediately to a distant part of the castle, and persuaded the mother that he never cried but once2, dying the moment he was born. Overcome with grief, Aurora left the castle as soon as she was able, and Watho never invited her again.

And now the witch's care was, that the child should not know darkness. Persistently she trained him until at last he never slept during the day, and never woke during the night. She never let him see anything black, and even kept all dull colours out of his way. Never, if she could help it, would she let a shadow fall upon him, watching against shadows as if they had been live things that would hurt him. All day he basked in the full splendour of the sun, in the same large rooms his mother had occupied. Watho used him to the sun, until he could bear more of it than any dark-blooded African. In the hottest of every day, she stript him and laid him in it, that he might ripen like a peach; and the boy rejoiced in it, and would resist being dressed again. She brought all her knowledge to bear on making his muscles strong and elastic and swiftly responsive—that his soul, she said laugh-

оттенка кожа напоминала потемневшее серебро; иссиня-черные волосы, шелковистые и прямые, обрамляли прекрасное лицо; точеные черты печаль не сделала краше, но сделала милее; вид ее без слов говорил о том, что Веспер хотелось бы прилечь и уже не вставать. Дама не подозревала, что живет в гробнице, хотя удивлялась, что рука ее не нащупывает окна. В подземных залах повсюду стояли диваны, обитые роскошнейшим шелком, нежным, как щека самой обитательницы подземелья, а ковры с густым ворсом были столь плотны, что Веспер могла расположиться на покой где угодно — как то и подобает в могиле. Там было тепло и сухо, искусно проделанные отверстия обеспечивали приток свежего воздуха, так что в катакомбах не хватало только солнечного света. Ведьма поила гостью молоком, и вином, темным, как карбункул, и подавала на стол гранаты, и пурпурный виноград, и птицу болот; и наигрывала для нее печальные мелодии, и заставляла звучать жалобные напевы скрипок, и рассказывала ей грустные сказки, создавая вокруг леди Веспер атмосферу умиленной скорби.

IV Фотоген

Со временем желание Уэйто исполнилось, ибо ведьмы часто получают желаемое: у прекрасной Авроры родился славный малыш. С восходом солнца мальчуган открыл глаза. Уэйто тут же унесла его в отдаленную часть замка и убедила мать, что мальчик вскрикнул только раз и умер при рождении. Вне себя от горя, Аврора покинула замок, как только к ней вернулись силы, и Уэйто больше не приглашала ее к себе.

Теперь ведьме предстояло позаботиться о том, чтобы дитя не знало тьмы. Посредством упорных упражнений Уэйто приучила мальчика не смыкать глаз днем и не просыпаться ночью. Ведьма убирала с глаз его все черное, оберегая его взор даже от тусклых цветов. По воз-

ing, might sit in every fibre, be all in every part, and awake the moment of call. His hair was of the red gold, but his eyes grew darker as he grew, until they were as black as Vesper's. He was the merriest of creatures, always laughing, always loving, for a moment raging, then laughing afresh. Watho called him Photogen.

V. Nycteris

Five or six months after the birth of Photogen, the dark lady also gave birth to a baby: in the windowless tomb of a blind mother, in the dead of night, under the feeble rays of a lamp in an alabaster globe, a girl came into the darkness with a wail. And just as she was born for the first time, Vesper was born for the second, and passed into a world as unknown to her as this was to her child—who would have to be born yet again before she could see her mother.

Watho called her Nycteris, and she grew as like Vesper as possible—in all but one particular. She had the same dark skin, dark eyelashes and brows, dark hair, and gentle sad look; but she had just the eyes of Aurora, the mother of Photogen, and if they grew darker as she grew older, it was only a darker blue. Watho, with the help of Falca, took the greatest possible care of her—in every way consistent with her plans, that is,—the main point in which was that she should never see any light but what came from the lamp. Hence her optic nerves, and indeed her whole apparatus for seeing, grew both larger and more sensitive; her eyes, indeed, stopped short only of being too large. Under her dark hair and forehead and eyebrows, they looked like two breaks in a cloudy night-sky, through which peeped the heaven where the stars and no clouds live. She was a sadly dainty little creature. No one in the world except those two was aware of the being of the little bat. Watho trained her to sleep during the day, and wake during the night. She taught her music, in which she was herself proficient, and taught her scarcely anything else.

можности ведьма и тени не давала на него упасть, ни на миг не теряя бдительности, словно тени были живыми существами, способными повредить малышу. Весь день дитя купалось в слепящем солнечном свете, в тех же просторных покоях, что некогда занимала его мать. Уэйто приучала мальчика к солнцу до тех пор, пока он не сделался закаленнее темнокожего африканца. Каждый день, в самый знойный час, ведьма раздевала малыша и клала под пачящие лучи, чтобы он зарумянился, словно персик, и мальчик наслаждался живительным теплом и не позволял одеть себя снова. Призвав на помощь все свои познания, ведьма сделала его мускулы сильными, упругими и чуткими, — чтобы душа мальчика (со смехом говорила Уэйто) заключалась в каждом волокне, заполняла каждую клеточку и пробуждалась, едва позовешь. Волосы его пламенели алым золотом, но глаза со временем потемнели и стали черными, как у леди Веспер. То был веселый, жизнерадостный мальчуган, неизменно смешливый, неизменно любящий: сейчас пылал яростью, а в следующее мгновение снова хохотал от души. Уэйто назвала его Фотоген.

V. Никтерис

Пять или шесть месяцев спустя после рождения Фотогена темноволосая леди тоже разрешилась ребенком: в лишенной окон гробнице слепой матери, в глухую полночь, при неясном свете алебастровой лампы во тьму со слабым криком явилась девочка. И, едва она родилась для этого мира, Веспер родилась для мира иного, и ушла в пределы столь же неведомые ей, как этот мир — ее дочери, которой еще предстояло родиться заново для встречи с матерью.

Уэйто назвала ее Никтерис, и девочка выросла во всем похожая на Веспер — во всем, кроме одного. Та же смуглая кожа, темные ресницы и брови, темные волосы и нежная грусть во взгляде; но глаза ее были гла-

VI. How Photogen grew

The hollow in which the castle of Watho lay, was a cleft in a plain rather than a valley among hills, for at the top of its steep sides, both north and south, was a table-land3, large and wide. It was covered with rich grass and flowers, with here and there a wood, the outlying colony of a great forest. These grassy plains were the finest hunting grounds in the world. Great herds of small, but fierce cattle, with humps and shaggy manes, roved about them, also antelopes and gnus, and the tiny roedeer, while the woods were swarming with wild creatures. The tables of the castle were mainly supplied from them. The chief of Watho’s huntsmen was a fine fellow, and when Photogen began to outgrow the training she could give him, she handed him over to Fargu. He with a will set about teaching him all he knew. He got him pony after pony, larger and larger as he grew, every one less manageable than that which had preceded it, and advanced him from pony to horse, and from horse to horse, until he was equal to anything in that land which the country produced. In similar fashion he trained him to the use of bow and arrow, substituting every three months a stronger bow and longer arrows; and soon he became, even on horseback, a wonderful archer. He was but fourteen when he killed his first bull, causing jubilation among the huntsmen, and, indeed, through all the castle, for there too he was the favourite. Every day, aimost as soon as the sun was up, he went out hunting, and would in general be out nearly the whole of the day. But Watho had laid upon Fargu just one commandment, namely, that Photogen should on no account, whatever the plea, be out until sundown, or so near it as to wake in him the desire of seeing what was going to happen; and this commandment Fargu was anxiously careful not to break; for, although he would not have trembled had a whole herd of bulls come down upon him, charging at full speed across the level, and not an arrow left in his quiver, he was more than afraid of his mistress. When she looked at him in a certain way, he felt, he said, as if his heart turned

-зами Авроры, матери Фотогена, и если по мере того, как девочка становилась старше, глаза темнели, то лишь приобретая более глубокий оттенок синевы. Уэйто при помощи Фальки заботилась о ней как могла — то есть в соответствии со своим замыслом, — главная цель которого заключалась в следующем: девочка не должна была знать иного света, кроме света своей лампы. Так ее зрительные нервы и все органы зрения увеличились в размерах и обрели повышенную чувствительность, а глаза можно было бы счесть чрезмерно большими. В обрамлении темных волос, под темными бровями, они казались двумя просветами в затянутом облаками ночном небе, отблеском вышних сфер, где живут звезды, а не тучи. Это было хрупкое, печальное создание, и никто в мире, кроме тех двоих, не подозревал о существовании маленькой летучей мышки. Уэйто приучила ее спать в течение дня и бодрствовать в течение ночи. Она давала девочке уроки музыки, в которой сама не знала себе равных — но дальше этого образование Никтерис не шло.

VI. Как рос Фотоген

Долина, в которой стоял замок Уэйто, представляла собою скорее глубокую впадину на поверхности равнины, нежели лощину среди холмов, потому что там, где обрывались крутые склоны, к северу и к югу раскинулось широкое, бескрайнее плато. Там росла пышная трава и цветы, и тут и там поднимались рощи, удаленные колонии великого леса. В целом мире не нашлось бы лучших охотничьих угодьев, чем эти травянистые равнины. Там паслись бесчетные стада горбатых и гривастых диких лошадей, созданий небольших, но свирепых, а также антилопы гну, и миниатюрные косули, в то время как в лесу кишели хищные звери. Леса и равнины в изобилии снабжали замок дичиной. Во главе охотников замка стоял славный ловчий по имени Фаргу; ему-то ведьма и передала своего воспитанника, когда Фотоген подрос и сама она уже ничему не могла его научить. Фаргу охотно взялся наставить мальчика всему, что знал сам. Он пересаживал Фотогена с одного пони на другого, по мере того, как тот взрослел, и каждый новый пони оказывался крупнее и норовистее предыдущего; со временем мальчуган дорос до коня, и переменил их немало, так что вскорости мог укротить любого скакуна тамошних краев: Точно так же Фаргу научил своего подопечного обращаться с луком и стрелами, каждые три месяца подменяя лук более крепким, а стрелы — более длинными, и вскорости Фотоген научился бить в мишень без промаха, и даже с седла. Ему едва исполнилось четырнадцать, когда мальчуган подстрелил первого буйвола, что вызвало немалое ликование как среди охотников, так и во всем замке, потому что и в замке Фотоген был всеобщим любимцем. Каждый день, едва всходило солнце, он выезжал на охоту и, как правило, проводил в полях целый день. Уэйто дала Фаргу один-единственный наказ, а именно: ни в коем случае и ни под каким предлогом Фотогену не дозволялось задерживаться за пределами замка вплоть до заката; мальчуган должен был возвращаться заблаговременно, так, чтобы приближение сумерек не вызвало в нем желания поглядеть, что произойдет потом. Этому наказу Фаргу свято следовал, ибо хотя он не дрогнул бы при виде целого стада разъяренных буйволов, несущихся через равнину прямо на него, в то время как в колчане у него не осталось ни одной стрелы, он панически боялся свою госпожу. Когда ведьма обращала на него свой взгляд, у Фаргу, по его же собственным словам, сердце в груди обращалось в золу, а в венах струилась не кровь, но молоко и вода. Так что, по мере того, как Фотоген взрослел, Фаргу преисполнялся страха, потому что с течением времени обуздывать юношу становилось все труднее. Фотоген был настолько полон жизни (пояснял Фаргу к вящему удовольствию своей госпожи), что напоминал скорее ожившую молнию,

to ashes in his breast, and what ran in his veins was no longer blood, but milk and water. So that, ere long, as Photogen grew older, Fargu began to tremble, for he found it steadily growing harder to restrain him. So full of life was he, as Fargu said to his mistress, much to her content, that he was more like a live thunderbolt than a human being. He did not know what fear was, and that not because he did not know danger; for he had had a severe laceration from the razor-like tusk of a boar—whose spine, however, he had severed with one blow of his hunting-knife, before Fargu could reach him with defence. When he would spur his horse into the midst of a herd of bulls, carrying only his bow and his short sword, or shoot an arrow into a herd, and go after it as if to reclaim it for a runaway shaft, arriving in4ime to follow it with a spear-thrust before the wounded animal knew which way to charge, Fargu thought with terror how it would be when he came to know the temptation of the huddle-spot leopards, and the knife-clawed lynxes, with which the forest was haunted. For the boy had been so steeped in the sun, from childhood so saturated with his influence, that he looked upon every danger from a sovereign height of courage. When, therefore, he was approaching his sixteenth year, Fargu ventured to beg of Watho that she would lay her commands upon the youth himself, and release him from responsibility for him. One might as soon hold a tawny-maned lion as Photogen, he said. Watho called the youth, and in the presence of Fargu laid her command upon him never to be out when the rim of the sun should touch the horizon, accompanying the prohibition with hints of consequences, none the less awful that they were obscure. Photogen listened respectfully, but, knowing neither the taste of fear nor the temptation of the night, her words were but sounds to him.

VII. How Nycteris grew

The little education she intended Nycteris to have, Watho gave her by word of mouth. Not meaning she should have

нежели человеческое существо. Мальчуган не ведал, что такое страх — но не потому, что никогда не смотрел в лицо опасности: однажды дикий кабан нанес ему рваную рану острым, как бритва, клыком, однако юноша разрубил зверю хребет одним ударом охотничьего ножа, прежде чем Фаргу подоспел на помощь своему воспитаннику. Фотоген на всем скаку направлял коня в стадо буйволов, вооруженный только луком и коротким мечом, или пускал стрелу в стадо и мчался вслед за нею, словно чтобы вернуть упущенный дротик, и довершал начатое точным ударом копья, прежде чем раненое животное успевало понять, куда рвануться. В такие минуты Фаргу с ужасом думал, что случится, когда его подопечного поманят за собой пятнистые леопарды и рыси с острыми, как ножи, когтями, коих немало водилось в ближнем лесу. Ибо мальчуган был настолько закален солнцем, с самого детства вбирая в себя его живительную силу, что на любую опасность взирал свысока, гордясь собственной отвагой. Засим, когда Фотогену пошел шестнадцатый год, Фаргу дерзнул умолять Уэйто о том, чтобы она сама объявила юноше свою волю и сняла ответственность с него. Легче обуздать рыжегривого льва, чем Фотогена, жаловался ловчий. Уэйто призвала юношу к себе и в присутствии Фаргу наложила на него запрет: не задерживаться за пределами дворца до тех пор, когда ободок солнца коснется горизонта. Наказ свой ведьма сопроводила намеками на последствия, намеками весьма туманными и потому еще более жуткими. Фотоген почтительно выслушал, но, поскольку не ведал ни страха, ни соблазна узнать ночь, слова ведьмы остались для него пустым звуком.

VII. Как росла Никтерис

Те жалкие познания, что Уэйто предназначала для Никтерис, она поверяла девочке на словах. Полагая,

light enough to read by, to leave other reasons unmentioned, she never put a book in her hands. Nycteris, however, saw so much better than Watho imagined, that the light she gave her was quite sufficient, and she managed to coax Falca into teaching her the letters, after which she taught herself to read, and Falca now and then brought her a child's book. But her chief pleasure was in her instrument. Her very fingers loved it, and would wander about over its keys like feeding sheep. She was not unhappy. She knew nothing of the world except the tomb in which she dwelt, and had some pleasure in everything she did. But. she desired, nevertheless, something more or different. She did not know what it was, and the nearest she could come to expressing it to herself was—that she wanted more room. Watho and Falca would go from her beyond the shine of the lamp, and come again; therefore surely there must be more room somewhere. As often as she was left alone, she would fall to poring over the coloured bas-reliefs on the walls. These were intended to represent various of the powers of Nature under allegorical similitudes, and as nothing can be made that does not belong to the general scheme, she could not fail at least to imagine a flicker of relationship between some of them, and thus a shadow of the reality of things found its way to her.

There was one thing, however, which moved and taught her more than all the rest—the lamp, namely, that hung from the ceiling, which she always saw alight, though she never saw the flame, only the slight condensation towards the centre of the alabaster globe. And besides the operation of the light itself after its kind, the indefmiteness of the globe, and the softness of the light, giving her the feeling as if her eyes could go in and into its whiteness, were somehow also associated with the idea of space and room. She would sit for an hour together gazing up at the lamp, and her heart would swell as she gazed. She would wonder what had hurt her, when she found her face wet with tears, and then would wonder how she could have been hurt without knowing it. She never looked thus at the lamp except when she was alone.

что в полутьме катакомб читать невозможно, не говоря уже о других причинах, ведьма не давала ей книг. Однако Никтерис видела куда лучше, чем полагала Уэйто, и света ей было вполне достаточно. Девочке удалось улестить Фальку, чтобы та показала ей буквы, цосле чего Никтерис сама выучилась читать, а Фалька время от времени приносила ей детские книжки. Но главной отрадой для Никтерис стал музыкальный инструмент. Пальцы девочки обожали его, и блуждали по клавишам, словно овечки — по пастбищу. Нельзя сказать, чтобы Никтерис была несчастна. О мире она ровным счетом ничего не знала; знала только гробницу, в которой жила, и находила удовольствие во всем понемножку. Однако же пленнице хотелось чего-то большего — или иного. Никтерис не отдавала себе отчета в том, что же это такое, и, стараясь выразить неясную мысль в словах, говорила себе, что нужно ей «больше места». Уэйто и Фалька уходили от нее за пределы сияния лампы и возвращались снова; наверняка где-то есть и другие залы! Оставаясь одна, Никтерис сосредоточенно разглядывала цветные барельефы на стенах. Барельефы изображали в аллегорических образах силы природы, а поскольку невозможно создать ничего такого, что не явилось бы частью общего замысла, пленница не могла не подметить некоторую связь между картинами: так достигали ее отголоски реального мира.

Было, однако, нечто, что растревожило ей душу и научило ее большему, чем все остальное, вместе взятое — а именно, укрепленная на потолке лампа, что никогда не гасла, хотя самого пламени девушка не видела: только к центру алебастрового шара зарево как бы сгущалось. И помимо воздействия света как такового, беспредельность шара и мягкое приглушенное сияние, заставляющие пленницу поверить, будто взор ее в состоянии проникнуть в алебастровую сферу, в ее бездонную белизну, тоже ассоциировались для нее с мыслью о просторе и обширных пространствах. Никтерис могла часами сидеть неподвижно, любуясь на лампу, и сердце

VIII. The lamp

Watho having given orders, took it for granted they were obeyed, and that Falca was ail night long with Nycteris, whose day it was. But Falca could not get into the habit of sleeping through the day, and would often leave her alone half the night. Then it seemed to Nycteris that the white lamp was watching over her. As^it was never permitted to go out—except while she was awake at least—Nycteris, except by shutting her eyes, knew less about darkness than she did about light. Also, the lamp being fixed high overhead, and in the centre of everything, she did not know much about shadows either. The few there were fell almost entirely on the floor, or kept like mice about the foot of the walls.

Once, when she was thus alone, there came the noise of a far-off rumbling: she had never before heard a sound of which she did not know the origin, and here therefore was a new sign of something beyond these chambers. Then came a trembling, then a shaking; the lamp dropped from the ceiling to the floor with a great crash, and she felt as if both her eyes were hard shut and both her hands over them. She concluded that it was the darkness that had made the rumbling and the shaking, and rushing into the room, had thrown down the lamp. She sat trembling, The noise and the shaking ceased, but the light did not return. The darkness had eaten it up!

Her lamp gone, the desire at once awoke to get out of her prison. She scarcely knew what out meant; out of one room into another, where there was not even a dividing door, only an open arch, was all she knew of the world. But suddenly she remembered that she had heard Falca speak of the lamp going out4: this must be what she had meant? And if the lamp had gone out, where had it gone? Surely where Falca went, and like her it would come again. But she could not wait. The desire to go out grew irresistible. She must follow her beautiful lamp! She must find it! She must see what it was about!

Now there was a curtain covering a recess in the wall, where some of her toys and gymnastic things were kept; and

девушки переполнялось. Обнаружив, что лицо ^ее влажно от слез, Никтерис не могла взять в толк, что такое причинило ей боль, и дивилась, что сама не заметила, как это произошло. Так она любовалась на лампу, только когда рядом не было ни души.

VIII. Лампа

Отдавая приказы, Уэйто почитала само собою разумеющимся, что они исполняются дословно и что Фалька с вечера и до утра неотлучно состоит при Никтерис, для которой ночь была днем. Но Фалька так и не смогла научиться спать в течение дня и часто оставляла девушку одну на полночи. Тогда Никтерис казалось, что белая лампа хранит и оберегает ее. Поскольку лампе не полагалось гаснуть, — по крайней мере, пока девушка бодрствует, — Никтерис, за исключением тех мгновений, когда она закрывала глаза, знала о тьме еще меньше, чем о свете. Поскольку же лампа была укреплена высоко над головой и в центре зала, девушка и о тенях имела представление весьма смутное. Немногие тени ложились на пол отвесно или таились у стен, словно мыши.

Однажды, когда Никтерис осталась в одиночестве, послышался отдаленный гул: девушке еще не приходилось слышать звуков, происхождения которых осталось бы для нее загадкой, так что подземный грохот лишнии раз подтвердил ей: за пределами катакомб что-то есть. Затем стены дрогнули и затряслись, светильник с грохотом обрушился с потолка на пол, и девушке показалось, что глаза ее крепко зажмурены и впридачу закрыты руками. Никтерис заключила, что это тьма вызвала грохот и тряску, и, ворвавшись в комнату, сорвала и швырнула наземь лампу. Девушка затрепетала. Гул и колебания утихли, но свет не вернулся. Тьма пожрала его!

Лампа погасла, и в девушке с новой силой пробудилось желание выбраться наружу, за пределы темницы. Никтерис смутно представляла себе, что такое «нару-

from behind that curtain Watho and Falca always appeared, and behind it they vanished. How they came out of solid wall, she had not an idea, all up to the wall was open space, and all beyond it seemed wall; but clearly the first and only thing she could do, was to feel her way behind the curtain. It was so dark that a cat could not have caught the largest of mice. Nycteris could see better than any cat, but now her great eyes were not of the smallest use to her. As she went she trod upon a piece of the broken lamp. She had never worn shoes or stockings, and the fragment, though, being of soft alabaster, it did not cut, yet hurt her foot. She did not know what it was, but as it had not been there before the darkness came, she suspected that it had to do with the lamp. She kneeled therefore, and searched with her hands, and bringing two large pieces together, recognized the shape of the lamp. Therewith it flashed upon her that the lamp was dead, that this brokenness was the death of which she had read without understanding, that the darkness had killed the lamp. What then could Falca have meant when she spoke of the lamp going out? There was the lamp—dead, indeed, and so changed that she would never have taken it for a lamp but for the shape! No, it was not the lamp any more now it was dead, for all that made it a lamp was gone, namely, the bright shining of it. Then it must be the shine, the light, that had gone out! That must be what Falca meant—and it must be somewhere in the other place in the wall. She started afresh after it, and groped her way to the curtain.

Now she had never in her life tried to get out, and did not know how; but instinctively she began to move her hands about over one of the walls behind the curtain, half expecting them to go into it, as she supposed Watho and Falca did. But the wall repelled her with inexorable hardness, and she turned to the one opposite. In so doing, she set her foot upon an ivory die, and as it met sharply the same spot the broken alabaster had already hurt, she fell forward with her outstretched hands against the wall. Something gave way, and she tumbled out of the cavern.

жу»: снаружи одной залы всегда оказывалась другая, и даже дверей между ними не было, только арка — вот и все, что пленница знала о мире. Но тут девушка вспомнила: Фалька поминала как-то, что светильник, дескать, пора менять: в один прекрасный день хватишься, а он «был, да весь вышел»; должно быть, так оно и случилось? А если светильник «весь вышел», куда же он ушел? Наверное, туда же, куда и Фалька, и, как и Фалька, непременно вернется. Но девушка не могла ждать. Желание выйти сделалось непреодолимым. Надо отыскать чудесную лампу! Надо отыскать ее! Надо узнать, что все это значит!

Ниша в стене, где хранились ее игрушки и гимнастические снаряды, была завешена шторой: из-за этой шторы всегда появлялись Уэйто и Фалька, и за ней же исчезали. Как им удается проходить через твердую стену, девушка понятия не имела: мир вплоть до стены представлял собою открытое пространство, а дальше начинался, по всей видимости, сплошной камень. Однако первое и единственное, что следовало попробовать — это наогцупь поискать за шторой. В зале царила непроглядная тьма: даже кошке не удалось бы поймать самую крупную мышь. Никтерис видела лучше любой кошки, но сейчас огромные глаза ничем не могли помочь девушке. По пути Никтерис наступила на осколок лампы. Пленница не носила ни туфель, ни чулок, так что кусочек мягкого алебастра, хоть и не поранил ей ногу, однако причинил боль. Девушка понятия не имела, что это, но поскольку до прихода тьмы ничего подобного в комнате не было, она решила, что предмет имеет отношение к светильнику. Засим Никтерис опустилась на колени, пошарила вокруг и, составив два осколка воедино, узнала форму лампы. Тогда девушку осенило: лампа мертва, падение — это и есть смерть, о которой она читала, не понимая значения этого слова, и тьма убила светильник. Так что же имела в виду Фалька, говоря, будто лампа «была, да вся вышла»? Ведь вот она, лампа — мертвая, изменившаяся настолько, что Никтерис ни за что бы ее

IX. Out

But alas! out was very much like in, for the same enemy, the darkness, was here also. The next moment, however, came a great gladness—a firefly, which had wandered in from the garden. She saw the tiny spark in the distance. With slow pulsing ebb and throb of light, it came pushing itself through the air, drawing nearer and nearer, with that motion which more resembles swimming than flying, and the light seemed the source of its own motion.

"My lamp! my lamp!" cried Nycteris. "It is the shiningness of my lamp, which the cruel darkness drove out. My good lamp has been waiting for me here all the time! It knew I would come after it, and waited to take me with it."

She followed the firefly, which, like herself, was seeking the way out. If it did not know the way, it was yet light; and, because all light is one, any light may serve to guide to more light. If she was mistaken in thinking it the spirit of her lamp, it was of the same spirit as her lamp—and had wings. The gold-green jet-boat, driven by light, went throbbing before her through a long, narrow passage. Suddenly it rose higher, and the same moment Nycteris fell upon an ascending stair. She had never seen a stair before, and found going-up a curious sensation. Just as she reached what seemed the top, the firefly ceased to shine, and so disappeared. She was in utter darkness once more. But when we arc following the light, even its extinction is a guide. If the firefly had gone on shining, Nycteris would have seen the stair turn, and would have gone up to Watho's bedroom; whereas now, feeling straight before her, she came to a latched door, which after a good deal of trying she managed to open—and stood in a maze of wondering perplexity, awe, and delight. What was it? Was it outside of her, or something taking place in her head? Before her was a very long and very narrow passage, broken up she could not tell how, and spreading out above and on all sides to an infinite height and breadth and distance—as if space itself were growing out of a trough. It was brighter than her rooms had

не узнала, если бы не форма! Нет, теперь это не лампа; потому что все, что делало ныне мертвый предмет лампой, исчезло: а именно, яркое сияние. Так, наверное, это свет «весь вышел»! Вот что имела в виду Фалька — а раз свет вышел, он должен находиться где-то в другом месте, где-то в стене! Девушка снова встала и наощупь двинулась к занавесу.

Никогда в своей жизни Никтерис не пыталась выйти наружу, и понятия не имела, как это делается, но теперь инстинктивно принялась водить руками по стене, скрытой за шторой, отчасти ожидая, что руки пройдут сквозь камень, как Фалька и Уэйто. Но твердая скала неумолимо отталкивала ее, и девушка повернулась было к противоположной стене. Тут она ступила на кубик слоновой кости, игрушка пришлась как раз на то место, где ногу задел осколок алебастра, девушка споткнулась и рухнула вперед, вытянув руки. Стена подалась под ее ладонями, и Никтерис оказалась за пределами пещеры.

IX. Снаружи

Но увы! — «снаружи» было очень похоже на «внутри»: там подстерегал все тот же враг — тьма. В следующее мгновение, однако, пришла нежданная радость — светлячок, случайно залетевший из сада. Никтерис увидала вдалеке крохотную пульсирующую искорку. Искорка то разгоралась, то затухала, с усилием проталкивалась сквозь воздух все ближе и ближе, скорее плыла, чем летела; казалось, что свет приводит в движение самого себя.

— Лампа! Моя лампа! — воскликнула Никтерис. — Это — сияние моей лампы: злая тьма выгнала его! Моя добрая лампа все время ждала меня здесь! Она знала, что я приду, и ждала меня, чтобы увести с собой!

Девушка поспешила за светляком, который тоже искал выход. Хотя пути он не знал, однако светился в темноте; а поскольку свет един по своей сущности, лю-

ever been—brighter than if six alabaster lamps had been burning in them. There was a quantity of strange streaking and mottling about it, very different from the shapes on her walls. She was in a dream of pleasant perplexity, of delightful bewilderment. She could not tell whether she was upon her feet or drifting about like the firefly, driven by the pulses of an inward bliss. But she knew little as yet of her inheritance. Unconsciously she took one step forward from the threshold, and the girl who had been from her very birth a troglodyte5, stood in the ravishing glory of a southern night, lit by a perfect moon—not the moon of our northern clime, but a moon like silver glowing in a furnace—a moon one could see to be a globe—not far off, a mere flat disc on the face of the blue, but hanging down half-way, and looking as if one could see all round it by a mere bending of the neck. "It is my lamp!" she said, and stood dumb with parted, lips. She looked and felt as if she had been standing there in silent ecstasy from the beginning. "No, it is not my lamp," she said after a while; "it is the mother of all the lamps." And with that she fell on her knees, and spread out her hands to the moon. She could not in the least have told what was in her mind, but the action was in reality just a begging of the moon to be what she was — that precise incredible splendour hung in the far-off roof, that very glory essential to the being of poor girls born and bred in caverns. It was a resurrection—nay, a birth itself, to Nycteris. What the vast blue sky, studded with tiny sparks like the heads of diamond nails, could be; what the moon, looking so absolutely content with light—why, she knew less about them than you and I! but the greatest of astronomers might envy the rapture of such a first impression at the age of sixteen. Immeasurably imperfect it was, but false the impression could not be, for she saw with the eyes made for seeing, and saw indeed what many men are too wise to see.

As she knelt, something softly flapped her, embraced her, stroked her, fondled her. She rose to her feet, but saw nothing, did not know what it was. It was likest6 a woman’s

бой источник света может привести к другому, более яркому. Даже если Никтерис заблуждалась, полагая, что перед ней — дух лампы, однако духовное родство объединяло светляка и лампу, и при этом светляк обладал крыльями. Золотисто-зеленая лодочка, влекомая светом, скользила впереди беглянки через длинный, узкий коридор. Затем неожиданно взмыла к сводам, и в то же мгновение Никтерис натолкнулась на уводящую вверх лестницу. Прежде девушке не доводилось видеть лестниц, и ощущение подъема явилось для нее новым и странным. Как только Никтерис поднялась на самый по крайней мере, так ей показалось), светлячок погас и исчез. Вокруг девушки снова сомкнулась кромешная тьма. Но когда идешь на свет, даже исчезновение его — знак, указующий дорогу. Если бы светлячок продолжал сиять, Никтерис заметила бы, что лестница повернула, и поднялась бы в спальню Уэйто; но теперь, идя наощупь и прямо, пленница оказалась перед запертой дверью. После долгих попыток девушке удалось, наконец, отодвинуть задвижку — и Никтерис застыла на месте, растерянная, потрясенная, охваченная благоговейным восторгом. Что же это? В самом ли деле вокруг нее такое, или что-то странное творится в ее голове? Перед ней оказался длинный и узкий коридор, что непонятным образом обрывался, а выше и со всех сторон открывались необозримые высоты, и просторы, и дали — словно само пространство вырастало из тесного желоба. В ее комнатах никогда не бывало настолько светло — светлее, чем если бы одновременно зажгли шесть алебастровых ламп. Эти покои, испещренные диковинными прожилками и бликами, очертаниями ничуть не походили на привычные стены катакомб. Никтерис оказалась во власти отрадного замешательства, блаженного изумления — словно в волшебном сне. Она не была уверена, стоит ли на ногах или скользит по воздуху, словно светляк, а в сердце ее бьется неизъяснимая радость, увлекая ее вперед. Но о наследии своем Никтерис знала еще очень мало. Она бессозна-

breath. For she knew nothing of the air even, had never breathed the still, newborn freshness of the world. Her breath had come to her only through long passages and spirals in the rock. Still less did she know of the air alive with motion—of that thrice blessed thing, the wind of a summer night. It was like a spiritual wine, filling her whole being with an intoxication of purest joy. To breathe was a perfect existence. It seemed to her the light itself she drew into her lungs. Possessed by the power of the gorgeous night, she seemed at one and the same moment annihilated and glorified.

She was in the open passage or gallery that ran round the top of the garden walls, between the cleft battlements, but she did not once look down to see what lay beneath. Her soul was drawn to the vault above her, with its lamp and its endless room. At last she burst into tears, and her heart was relieved, as the night itself is relieved by its lightning and rain.

And now she grew thoughtful. She must hoard this splendour! What a little ignorance her gaolers had made of her! Life was a mighty bliss, and they had scraped hers to the bare bone! They must not know that she knew. She must hide her knowledge—hide it even from her own eyes, keeping it close in her bosom, content to know that she had it, even when she could not brood on its presence, feasting her eyes with its glory. She turned from the vision, therefore, with a sigh of utter bliss, and with soft quiet steps and groping hands, stole back into the darkness of the rock. What was darkness or the laziness of Time's feet to one who had seen what she had that night seen? She was lifted above all weariness—above all wrong.

When Falca entered, she uttered a cry of terror. But Nycteris called to her not to be afraid, and told her how there had come a rumbling and a shaking, and the lamp had fallen. Then Falca went and told her mistress, and within an hour a new globe hung in the place of the old one. Nycteris thought it did not took so bright and clear as the former, but she made no lamentation over the change; she was far too rich to heed it. For now, prisoner as she knew herself, her

-тельно перешагнула порог — и вот пленница, с самого своего рождения запертая в подземных пещерах, вступила в роскошное великолепие южной ночи, в зарево полной луны. Эта луна не походила на луну нашего северного климата, эта луна напоминала расплавленное в горне серебро; то был, вне всякого сомнения, шар, — не жалкии, далекий и плоский диск на синем фоне, — шар нависал совсем близко к земле и чудилось, что достаточно запрокинуть голову, и взгляду откроется его обратная сторона.

— Вот моя лампа! — воскликнула Никтерис и застыла неподвижно, полуоткрыв губы и не сводя взгляда с луны. Девушке казалось, что так стоит она в немом экстазе с незапамятных времен.

— Нет, это не моя лампа, — проговорила она спустя некоторое время. — Это — мать всех ламп.

С этими словами Никтерис пала на колени и простерла руки к луне. Она не смогла бы объяснить, что у нее в мыслях, но поступком своим девушка умоляла луну оставаться такой, как есть — тем самым великолепным, сияющим, невероятным чудом, укрепленном на недосягаемом своде, жизнью и отрадой бедных девушек, родившихся и выросших в пещерах. Никтерис словно воскресла — нет, словно впервые родилась на свет. Что есть необозримое синее небо, усыпанное крохотными искорками, словно шляпками бриллиантовых гвоздей; что есть луна, которая словно бы наслаждается собственным сиянием — об этом пленница знала куда меньше, чем вы и я! — однако величайшие астрономы мира позавидовали бы восторгам первого впечатления, полученного в возрасте шестнадцати лет. Впечатление это было очень и очень неполным, однако ложным быть не могло, ибо Никтерис видела глазами, к тому предназначенными, и прозревала то, что многим мешает подметить избыток мудрости.

Едва Никтерис опустилась на колени, что-то мягко заколыхалось вокруг нее, обняло девушку, погладило, приласкало. Девушка поднялась на ноги, но ничего не

breath. For she knew nothing of the air even, had never breathed the still, newborn freshness of the world. Her breath had come to her only through long passages and spirals in the rock. Still less did she know of the air alive with motion—of that thrice blessed thing, the wind of a summer night. It was like a spiritual wine, filling her whole being with an intoxication of purest joy. To breathe was a perfect existence. It seemed to her the light itself she drew into her lungs. Possessed by the power of the gorgeous night, she seemed at one and the same moment annihilated and glorified.

She was in the open passage or gallery that ran round the top of the garden walls, between the cleft battlements, but she did not once look down to see what lay beneath. Her soul was drawn to the vault above her, with its lamp and its endless room. At last she burst into tears, and her heart was relieved, as the night itself is relieved by its lightning and rain.

And now she grew thoughtful. She must hoard this splendour! What a little ignorance her gaolers had made of her! Life was a mighty bliss, and they had scraped hers to the bare bone! They must not know that she knew. She must hide her knowledge—hide it even from her own eyes, keeping it close in her bosom, content to know that she had it, even when she could not brood on its presence, feasting her eyes with its glory. She turned from the vision, therefore, with a sigh of utter bliss, and with soft quiet steps and groping hands, stole back into the darkness of the rock. What was darkness or the laziness of Time's feet to one who had seen what she had that night seen? She was lifted above all weariness—above all wrong.

When Falca entered, she uttered a cry of terror. But Nycteris called to her not to be afraid, and told her how there had come a rumbling and a shaking, and the lamp had fallen. Then Falca went and told her mistress, and within an hour a new globe hung in the place of the old one. Nycteris thought it did not look so bright and clear as the former, but she made no lamentation over the change; she was far too rich to heed it. For now, prisoner as she knew herself, her

тельно перешагнула порог — и вот пленница, с самого своего рождения запертая в подземных пещерах, вступила в роскошное великолепие южной ночи, в зарево полной луны. Эта луна не походила на луну нашего северного климата, эта луна напоминала расплавленное в горне серебро; то был, вне всякого сомнения, шар, — не жалкии, далекий и плоский диск на синем фоне, — шар нависал совсем близко к земле и чудилось, что достаточно запрокинуть голову, и взгляду откроется его обратная сторона.

— Вот моя лампа! — воскликнула Никтерис и застыла неподвижно, полуоткрыв губы и не сводя взгляда с луны. Девушке казалось, что так стоит она в немом экстазе с незапамятных времен.

— Нет, это не моя лампа, — проговорила она спустя некоторое время. — Это — мать всех ламп.

С этими словами Никтерис пала на колени и простерла руки к луне. Она не смогла бы объяснить, что у нее в мыслях, но поступком своим девушка умоляла луну оставаться такой, как есть — тем самым великолепным, сияющим, невероятным чудом, укрепленном на недосягаемом своде, жизнью и отрадой бедных девушек, родившихся и выросших в пещерах. Никтерис словно воскресла — нет, словно впервые родилась на свет. Что есть необозримое синее небо, усыпанное крохотными искорками, словно шляпками бриллиантовых гвоздей; что есть луна, которая словно бы наслаждается собственным сиянием — об этом пленница знала куда меньше, чем вы и я! — однако величайшие астрономы мира позавидовали бы восторгам первого впечатления, полученного в возрасте шестнадцати лет. Впечатление это было очень и очень неполным, однако ложным быть не могло, ибо Никтерис видела глазами, к тому предназначенными, и прозревала то, что многим мешает подметить избыток мудрости.

Едва Никтерис опустилась на колени, что-то мягко заколыхалось вокруг нее, обняло девушку, погладило, приласкало. Девушка поднялась на ноги, но ничего не увидела и не ведала, что это, столь похожее на женское дыхание. Ибо даже о воздухе она не знала ровным счетом ничего, и никогда не дышала недвижной, только что народившейся свежестью мира. Воздух поступал к пленнице только через длинные витые каналы и отверстия в камне. Еще меньше знала она о воздухе ожившем — об этом трижды благословенном благе, ветре летней ночи. Словно вино души, ветер переполнил все ее существо пьянящей, чистейшей радостью. Дышать означало познать всю полноту жизни. Ей мнилось, что в легкие она вбирает свет. Во власти чар великолепной ночи, Никтерис ощущала, что в одно и то же мгновение она сокрушена и возвеличена.

Девушка стояла в открытом проходе или галерее, что шла вдоль всей внешней стены, между боиницами, но ни разу не посмотрела она вниз. Душа ее стремилась ввысь, к раскинувшемуся над головой своду с его лампой и беспредельными просторами. Наконец, Никтерис разрыдалась, и в сердце ее снизошел покой: так ночь обретает облегчение в грозе и ливне.

А затем девушка задумалась. Нужно сберечь это великолепие! Какую невежественную глупышку воспитали из нее тюремщики! Жизнь — это великое блаженство, а у нее отняли все, оставили лишь голый скелет! Тюремщики не должны узнать, что она прозрела. Надо утаить этот дар — спрятать даже от собственного взора, схоронить в потайных уголках сердца, и радоваться сознанию, что он тут, с ней, даже если она не сможет мечтать в его присутствии, упиваться открывшимся великолепием. Девушка отвернулась от лучезарного видения, вздохнув от переполняющего душу восторга, и тихо и неслышно, ощупывая руками стену, возвратилась во тьму катакомб. Что тьма или леность поступи Времени для той, что увидела столько, сколько Никтерис — той ночью? Она возвысилась над усталостью — и над злом. 4

Войдя в комнату, Фалька вскрикнула от ужаса. Но Никтерис окликнула ее из темноты, веля не пугаться, и

heart was full of glory and gladness; at times she had to hold herself from jumping up, and going dancing and singing about the room. When she slept, instead of dull dreams, she had splendid visions. There were times, it is true, when she became restless, and impatient to look upon her riches, but, then she would reason with herself, saying, "What does it matter if I sit there for ages with my poor pale lamp, when out there a lamp is burning at which ten thousand little lamps are glowing with wonder?"

She never doubted she had looked upon the day and the sun, of which she had read; and always when she read of the day and the sun, she had the night and the moon in her mind; and when she read of the night and the moon, she thought only of the cave and the lamp that hung there.

X. The great lamp

It was some time before she had a second opportunity of going out, for Falca, since the fall of the lamp, had been a little more careful, and seldom left her for long. But one night, having a little headache, Nycteris lay down upon her bed, and was lying with her eyes closed, when she heard Falca come to her, and felt she was bending over her. Disinclined to talk, she did not open her eyes, and lay quite still. Satisfied that she was asleep, Falca left her, moving so softly that her very caution made Nycteris open her eyes and look after her—just in time to see her vanish—through a picture, as it seemed, that hung on the wall a long way from the usual place of issue. She jumped up, her headache forgotten, and ran in the opposite direction; got out, groped her way to the stair, climbed, and reached the top of the wall. — Alas! the great room was not so light as the little one she had left. Why?—Sorrow of sorrows! the great lamp was gone! Had its globe fallen? and its lovely light gone out upon great wings, a resplendent firefly, oaring itself through a yet grander and lovelier room? She looked down to see if it lay anywhere broken to pieces on the carpet below; but she could not

рассказала, как послышался гул, затряслись стены, и лампа обрушилась вниз. Тогда Фалька ушла и известила свою госпожу, и не прошло и часа, как новая лампа уже висела на месте старой. Никтерис показалось, что новый светильник не так ясен и ярок, как прежний, но жаловаться не стала; она и без того обладала сказочным богатством. Ибо теперь, невзирая на тягостное положение пленницы, сердце Никтерис переполняли радость и гордость; порой она с трудом удерживалась, чтобы не вскочить и не закружиться по комнате в танце, весело распевая. Засыпая, вместо расплывчатых картин девушка видела яркие видения. Воистину, бывали времена, когда Никтерис теряла покой и ей не терпелось полюбоваться на свои сокровища, но девушка урезонивала себя, говоря: «Что с того, если я весь век просижу здесь с моей жалкой и тусклой лампой, если снаружи горит лампа, которой дивятся десять тысяч крохотных сияющих светильников!»

Никтерис не сомневалась, что видела тот самый день и то самое солнце, о которых читала в книгах; отныне всегда, читая про день и про солнце, девушка представляла себе ночь и луну; когда же она читала про ночь и луну, в воображении девушки возникала только пещера и висящая в ней лампа.

X. Великая лампа

Прошло немало времени, прежде чем девушке снова выдалась возможность выйти наружу, потому что Фалька, с тех пор, как обрушилась лампа, сделалась бдительнее и редко оставляла пленницу надолго. Но однажды ночью Никтерис, у которой слегка разболелась голова, прилегла на кровать и закрыла глаза. Она слышала, как Фалька подошла и склонилась над ее изголовьем, но, не желая поддерживать разговор, девушка лежала неподвижно, не открывая глаз. Удостоверившись, что пленница спит, Фалька оставила ее, двигаясь

even see the carpet. But surely nothing very dreadful could have happened—no rumbling or shaking, for there were all the little lamps shining brighter than before, not one of them looking as if any unusual matter had befallen. What if each of those little lamps was growing into a big lamp, and after being a big lamp for a while, had to go out and grow a bigger lamp still—out there, beyond this out?— Ah! here was the living thing that would not be seen, come to her again— bigger to-night! with such loving kisses, and such liquid strokings of her cheeks and forehead, gently tossing her hair, and delicately toying with it! But it ceased, and all was still. Had it gone out? What would happen next? Perhaps the little lamps had not to grow great lamps, but to fall one by one and go out first—With that, came from below a sweet scent, then another, and another. Ah, how delicious! Perhaps they were all coming to her only on their way out after the great lamp!—Then came the music of the river, which she had been too absorbed in the sky to note the first time. What was it? Alas! alas! another sweet living thing on its way out. They were all marching slowly out in long lovely file, one after the other, each taking its leave of her as it 'passed! It must be so: here were more and more sweet sounds, following and fading! The whole of the Out was going out again; it was all going after the great lovely lamp! She would be left the only creature in the solitary day! Was there nobody to hang up a new lamp for the old one, and keep the creatures from going?—She crept back to her rock very sad. She tried to comfort herself by saying that anyhow there would be room out there; but as she said it she shuddered at the thought of empty room.

When next she succeeded in getting out, a half-moon hung in the east: a new lamp had come, she thought, and all would be well.

It would be endless to describe the phases of feeling through which Nycteris passed, more numerous and delicate than those of a thousand changing moons. A fresh bliss bloomed in her soul with every varying aspect of infinite nature. Ere long she began to suspect that the new moon

так неслышно, что столь необычная предосторожность заставила Никтерис открыть глаза и посмотреть ей вслед — как раз вовремя, чтобы увидеть, как Фалька исчезла, словно бы пройдя сквозь картину, висящую далеко от привычного выхода. Девушка вскочила, напрочь позабыв о головной боли, и побежала в противоположном направлении; она вышла, наощупь отыскала лестницу и поднялась на крепостную стену. Увы! Большая комната оказалась далеко не так светла, как маленькая, только что покинутая. Почему? О горе, неизбывное горе! Великая лампа исчезла! Неужели упала и разбилась? — и чудесный свет улетел на широких крыльях, так что теперь этот блистательный светляк парит, летит сквозь другую комнату, еще более просторную, еще более великолепную! Никтерис поглядела вниз, высматривая, не лежат ли на ковре осколки абажура, но не увидела даже ковра. Однако ничего ужасного вроде бы не случилось: не было ни гула, ни землетрясения, потому что все до одного крохотные светильники сияли ярче прежнего, и по их виду никто бы не заключил, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Что, если каждый из этих крохотных светильников вырастает в огромную лампу, и, побыв ею недолго, вынужден уити и стать еще большей лампой — снаружи, за пределами этих пределов? Ах! — то живое, невидимое, снова пришло к ней — сегодня более властное, чем в прошлый раз! — так нежно расцеловало девушку, так ласково погладило ее щеки и лоб, легко взметнуло волосы, играя с темными локонами! Но вот невесомое дуновение стихло, и все замерло. Это существо тоже ушло? Что же будет дальше? Может статься, крохотные светильники вовсе не вырастают в большие, но сперва падают один за другим и гаснут, уходят? В это мгновение снизу долетел сладостный аромат, затем еще и еще. Ах, восхитительно! Может быть, все они просто минуют ее на пути к великой лампе! Затем послышалась музыка реки: в первый раз девушка была настолько поглощена небом, чтобы обратить внимание

was the old moon, gone out and come in again like herself; also that, unlike herself, it wasted and grew again; that it was indeed a live thing, subject like herself to caverns, and keepers, and solitudes, escaping and sinning when it could. Was it a prison like hers it was shut in? and did it grow dark when the lamp left it? Where could be the way into it?— With that first she began to look below, as well as above and around her; and then first noted the tops of the trees between her and the floor. There were palms with their redfingered hands full of fruit; eucalyptus trees crowded with little boxes of powder-puffs; oleanders with their half-caste roses; and orange trees with their clouds of young silver stars, and their aged balls of gold. Her eyes could see colours invisible to ours in the moonlight, and all these she could distinguish well, though at first she took them for the shapes and colours of the carpet of the great room. She longed to get down among them, now she saw they were real creatures, but she did not know how. She went along the whole length of the wall to the end that crossed the river, but found no way of going down. Above the river she stopped to gaze with awe upon the rushing water. She knew nothing of water but from what she drank and what she bathed in; and, as the moon shone on the dark, swift stream, singing lustily as it flowed, she did not doubt the river was alive, a swift rushing serpent of life, going—out?—whither? And then she wondered if what was brought into her rooms had been killed that she might drink it, and have her bath in it.

Once when she stepped out upon the wall, it was into the midst of a fierce wind. The trees were all roaring. Great clouds were rushing along the skies, and tumbling over the little lamps: the great lamp had not come yet. All was in tumult. The wind seized her garment and hair, and shook them as if it would tear them from her. What could she have done to make the gentle creature so angry? Or was this another creature altogether—of the same kind, but hugely bigger, and of a very different temper and behaviour? But the whole place was angry! Or was it that the creatures dwelling in it, the wind, and the trees, and the clouds, and the river,

еще и на это. Что это? Увы, увы! Еще одно милое живое существо куда-то удаляется! Все они неспешно и торжественно уходят прочь, длинной, прекрасной вереницей, один за другим, и все по пути прощаются с нею! Должно быть, так: все новые и новые дивные звуки раздавались и затихали! Все «Снаружи» уходило куда-то еще, за пределы здешних пределов, следуя за великой и чудесной лампой! И она, Никтерис, останется нынче днем одна-одинешенька в опустевшем мире! Неужели некому повесить новую лампу взамен прежней, чтобы все эти существа не уходили прочь? Опечаленная, девушка возвратилась в свои пещеры. Она пыталась утешить себя, говоря, что, по крайней мере, снаружи останутся безбрежные пространства, но при мысли об опустевшем пространстве девушка содрогнулась.

Когда ей следующий раз удалось вырваться на волю, на востоке вставал месяц: ну вот, пришла новая лампа, и теперь все будет хорошо, подумала девушка.

Можно до бесконечности описывать смену чувств в душе Никтерис, чувств более разнообразных и неуловимо-тонких, нежели бесчисленные фазы тысячи изменчивых лун. Каждое новое превращение в беспредельном мире природы переполняло душу девушки неизъяснимым блаженством. Вскорости она заподозрила, что новая луна и луна прежняя — это одно и то же, луна ушла и вернулась, подобно ей самой; но, в отличие от нее, луна то чахнет, то снова растет; луна — живая, и подобно ей, Никтерис, находится в плену пещер и тюремщиков; а когда выдается возможность, луна выходит на волю и сияет в небе. Похоже ли ее узилище на темницу Никтерис? И воцаряется ли там кромешная мгла, когда лампа покидает ее пределы? Как туда попасть? При этой мысли девушка впервые посмотрела вниз, а не только вверх и вокруг; и впервые подметила вершины деревьев между нею и ковром. То были пальмы, чьи багряные пальцы удерживали в горстях плоды; и еще эвкалипты, усыпанные крохотными коробойками пуха; олеандры с розами-полукровками; и апельсиновые деревья, в облаках юных серебристых звезд, между которыми тут и там поблескивали сморщенные золотые шары. В лунном сиянии девушка с легкостью различала цвета и оттенки, для нас невидимые, причем вполне ясно, хотя сперва приняла их за очертания и краски ковра огромной комнаты. Никтерис v очень хотелось спуститься вниз, к ним, — теперь, когда она поняла, что перед ней — живые существа, только она не знала как. Девушка прошла вдоль всей стены к тому ее концу, что пересекал реку, но лестницы так и не обнаружила. Над рекой она остановилась, благоговейно глядя на струящуюся воду. Что до воды, Никтерис знала только ту, которую пила и в которой купалась; и теперь, любуясь при свете луны на темный, стремительный поток, упоенно распевающий на бегу, девушка не сомневалась, что перед ней — живое существо, проворная, торопливая змея жизни, спешащая —-наружу? — куда? Тут Никтерис призадумалась: ту воду, что приносят ей в комнаты для питья и омовения, должно быть, предварительно убивают?

Однажды, поднявшись на стену, Никтерис оказалась во власти свирепого ветра. Буря ревела в кронах деревьев. По небесам неслись огромные тучи, наталкиваясь на крохотные светильники: великая лампа еще не вышла. Все было в смятении. Ветер вцепился в ее одежды и волосы и принялся трясти их, словно пытаясь сорвать. Что она сделала, чем разозлила такое ласковое создание? Или, может быть, это совсем другое существо — того же рода, только крупнее и больше, иного характера и нрава? Но все вокруг кипело яростью! Или, может статься, создания, живущие там, ветер, деревья, облака и река перессорились друг с другом? И теперь воцарится путаница и хаос? Но, пока девушка в изумлении и тревоге озиралась по сторонам, над горизонтом поднялась луна, не в пример более огромная, чем обычно, необъятная и багровая, словно и она налилась гневом оттого, что шум разбудил ее и заставил выйти поглядеть, что это еще затеяли ее дети, с чего это они так

had all quarrelled, each with all the rest? Would the whole come to confusion and disorder? But, as she gazed wondering and disquieted, the moon, larger than ever she had seen her, came lifting herself above the horizon to look, broad and red as if she, too, were swollen with anger that she had been roused from her rest by their noise, and compelled to hurry up to see what her children were about, thus rioting in her absence, lest they should rack the whole frame of things. And as she rose, the loud wind grew quieter and scolded less fiercely, the trees grew stiller and moaned with a lower complaint, and the clouds hunted and buried themselves less wildly across the sky. And as if she were pleased that her children obeyed her very presence, the moon grew smaller as she ascended the heavenly stair; her puffed cheeks sank, her complexion grew clearer, and a sweet smile spread over her countenance, as peacefully she rose and rose. But there was treason and rebellion in her court; for, ere she reached the top of her great stairs, the clouds had assembled, forgetting their late wars, and very still they were as they laid their heads together and conspired. Then combining, and lying silently in wait until she came near, they threw themselves upon her, and swallowed her up. Down from the roof came spots of wet, faster and faster, and they wetted the checks of Nycteris; and what could they be but the tears of the moon, crying because her children were smothering her? Nycteris wept too, and not knowing what to think, stole back in dismay to her room.

The next time, she came out in fear and trembling. There was the moon still! away in the west—poor indeed, and old, and looking dreadfully worn, as if all the wild beasts in the sky had been gnawing at her—but there she was, alive still, and able to shine!

XL The sunset

Knowing nothing of darkness, or stars, or moon, Photogen spent his days in hunting. On a great white horse he

разбушевались в ее отсутствие и того и гляди разрушат все до основания. И едва луна встала, как оглушительный ветер унялся и перестал браниться столь свирепо, деревья притихли и теперь стонали не так жалобно, а тучи уже не сталкивались и не преследовали друг дружку с прежним неистовством. Словно радуясь, что одно ее появление внушило детям должное почтение, луна уменьшалась в размерах, восходя по небесной лестнице, раздутые щеки ее опали, лик прояснился и озарился умиротворенной улыбкой: спокойно и торжественно луна поднималась все выше. Но при дворе ее обнаружились измена и мятеж: не успела луна достичь вершины парадной лестницы, как тучи сошлись на совет, позабыв недавние раздоры, и, застыв неподвижно, придвинулись ближе друг к другу и принялись злоумышлять против своей госпожи. А затем, слившись воедино, они дождались, чтобы жертва подошла совсем близко, бросились на луну и поглотили ее. С небесного свода хлынули капли влаги, они лились все быстрее и быстрее, увлажняя щеки Никтерис — и ничем иным быть не могли, кроме как слезами луны, которая плакала, потому что собственные дети душили ее! Никтерис тоже разрыдалась, и, не зная, что и подумать, в смятении ушла в свою комнату.

Следующий раз девушка поднялась на стену, трепеща от страха. И луна оказалась на месте! — далеко на западе! — жалкая, постаревшая, с виду изрядно потрепанная, словно дикие звери небес изглодали ее лик, однако она по-прежнему сияла в небе, живая и невредимая!

XI. Закат

Ничего не зная о тьме, луне и звездах, Фотоген охотился целые дни напролет. Верхом на могучем белоснежном скакуне он носился по травянистым равнинам, упиваясь солнцем, сражаясь с ветром и убивая буйволов. Однажды утром, когда юноша выехал в поле раньше

swept over the grassy plains, glorying in the sun, fighting the wind, and killing the buffaloes. One morning, when he happened to be on the ground a little earlier than usual, and before his attendants, he caught sight of an animal unknown to him, stealing from a hollow into which the sunrays had not yet reached. Like a swift shadow it sped over the grass, slinking southward to the forest. He gave chase, noted the body of a buffalo it had half eaten, and pursued it the harder. But with great leaps and bounds the creature shot farther and farther ahead of him, and vanished. Turning therefore defeated, he met Fargu, who had been following him as fast as his horse could carry him, ^ "What animal was that, Fargu?" he asked. "How he did run!" Fargu answered he might be a leopard, but he rather thought from his pace and look that he was a young lion. "What a coward he must be!" said Photogen. "Don't be too sure of that," rejoined Fargu. "He is one of the creatures the sun makes uncomfortable. As soon as the sun is down, he will be brave enough". He had scarcely said it, when he repented; nor did he regret it the less when he found that Photogen made no reply. But alas! said was said. "Then," said Photogen to himself, "that contemptible beast is one of the terrors of sundown, of which Madam Watho spoke!" He hunted all day, but not with his usual spirit. He did not ride so hard, and did not kill one buffalo. Fargu to his dismay observed also that he took every pretext for moving farther south, nearer to the forest. But all at once, the sun now sinking in the west, he seemed to change his mind, for he turned his horse’s head, and rode home so fast that the rest could not keep him in sight. When they arrived, they found his horse in the stable, and concluded that he had gone into the castle. But he had in truth set out again by the back of it. Crossing the river a good way up the valley, he reascended

обычного, опередив свою свиту, он приметил неизвестное ему животное, что крадучись выбралось из лощины, куда еще не проникли лучи солнца. Словно стремительная тень, зверь понесся по равнине, забирая к югу, в сторону леса. Фотоген устремился в погоню, обнаружил тушу недоеденного хищником бизона и пришпорил коня. Но зверь мчался вперед огромными скачками, далеко опередив всадника, и вскорости исчез из виду. Повернув назад ни с чем, юноша встретил Фаргу, что следовал за своим подопечным так быстро, как только . нес его конь.

— Что это за зверь, Фаргу? — спросил Фотоген. — Ну и бежал же он! Фаргу предположил, что это был либо леопард, либо молодой лев, что более вероятно, судя по поступи и виду.

— Ну и трусишка! — рассмеялся Фотоген.

— Напрасно ты так уверен, — отозвался Фаргу. — Этому существу неуютно на солнце. Как только солнце сядет, он куда как осмелеет! — Едва успев договорить, Фаргу уже раскаялся в опрометчивых словах. Фотоген промолчал в ответ — и злосчастного ловчего это нимало не утешило. Но увы! — что сказано, то сказано.

— Выходит, этот презренный зверь — один из кошмаров заката, о которых поминала мадам Уэйто! — сказал себе юноша. Он проохотился весь день, но не так увлеченно, как всегда. Он не шпорил коня изо всех сил и не подстрелил ни одного буйвола. К ужасу своему Фаргу заметил, что юноша пользуется любым предлогом, чтобы проехать дальше к югу, в сторону леса. Но едва солнце стало клониться к западу, Фотоген внезапно словно бы передумал и во весь опор поскакал к дому, так что свита потеряла его из виду. Вернувшись в замок, ловчие обнаружили коня Фотогена в стойле на своем обычном месте, и заключили, что и сам юноша уже в замке. Но на самом деле он вышел через заднюю дверь. Перебравшись через реку в верхней части долины, он снова поднялся на плато и перед самым закатом достиг опушки леса.

to the ground they had left, and just before sunset reached the skirts of the forest. The level orb shone straight in between the bare stems, and saying to himself he could not fail to find the beast, he rushed into the wood. But even as he entered, he turned, and looked to the west. The rim of the red was touching the horizon, all jagged with broken hills. "Now," said Photogen, "we shall see"; but he said it in the face of a darkness he had not proved. The moment the sun began to sink among the spikes and saw-edges, with a kind of sudden flap at his heart a fear inexplicable laid hold of the youth; and as he had never felt anything of the kind before, the very fear itself terrified him. As the sun sank, it rose like the shadow of the world, and grew deeper and darker. He could not even think what it might be, so utterly did it enfeeble him. When the last flaming scimitar-edge of the sun went out like a lamp, his horror seemed to blossom into very madness. Like the closing lids of an eye—for there was no twilight, and this night no moon—the terror and the darkness rushed together, and he know them for one. - He was no longer the man he had known, or rather thought himself. The courage he had was in no sense his own—he had only had courage, not been courageous; it had left him, and he could scarcely stand—certainly not stand straight, for not one of his joints could he make stiff or keep from trembling. He was but a spark of the sun, himself nothing. The beast was behind him—stealing upon him! He turned. All was dark in the wood, but to his fancy the darkness here and there broke into pairs of green eyes, and he had not the power even to raise his bow-hand from his side. In the strength of despair he strove to rouse courage enough—not to fight—that he did not even desire—but to run. Courage to flee home was all he could ever imagine, and it would not come. But what he had not was ignominiously

Плоский диск струил свет между голых стволов, и, говоря себе, что теперь-то он непременно отыщет зверя, Фотоген устремился в лес. Но уже входя, он обернулся и поглядел на запад. Алый ободок коснулся зубчатой гряды холмов. «А вот теперь мы посмотрим!» — сказал Фотоген, но сказал он это в лицо тьме, силу которой еще не изведал. Едва солнце опустилось к шпицам и зубчатым кряжам, в сердце юноши забился необъяснимый страх, подчиняя его себе; и, поскольку Фотоген не испытывал прежде ничего подобного, само ощущение страха привело его в неописуемый ужас. Солнце опускалось все ниже, и страх нарастал, словно гигантская тень мира, делался глубже и темнее. Фотоген даже не мог помыслить, с чем имеет дело, настолько страх лишил его воли. Когда пылающий серп солнца погас, словно лампа, ужас юноши перерос в настоящее безумие. Словно закрылись веки — ибо не было сумерек и луна еще не взошла; ужас и тьма нахлынули вместе, и юноша воспринял их как единое целое. Он уже не был самим собой — или, скорее, таким, каким себя считал. Отвага Фотогена никоим образом не составляла с ним единого целого — он обладал отвагой, но отважен не был; теперь отвага его оставила, и юноша с трудом держался на ногах — во всяком случае, прямо стоять не мог, ибо все до одного суставы отказывались ему служить и все тело его била крупная дрожь. Он был всего лишь искрой солнца, и сам по себе существовать не мог. Зверь подбирался к нему сзади — неслышно подкрадывался из-за спины! Фотоген обернулся. В лесу царила т^ма, но в воображении юноши во тьме тут и там вспыхивали пары зеленых глаз, а у него не осталось сил даже поднять руку, в которой удерживают лук. В исступлении отчаяния он попытался собрать все свое мужество — не для того, чтобы бороться, — этого ему даже не хотелось — но для того, чтобы обратиться в бегство. Набраться смелости и бежать домой — ничего больше не приходило юноше в голову, но даже это ока-

given him. A cry in the wood, half a screech, half a growl, sent him running like a boar-wounded cur. It was not even himself that ran, it was the fear that had come alive in his legs: he did not know that they moved. But as he ran he grew able to run—gained courage at least to be a coward. The stars gave a little light. Over the grass he sped, and nothing followed him. "How fallen, how changed," from the youth who had climbed the hill as the sun went down! A mere contempt to himself, the self that contemned was a coward with the self it contemned! There lay the shapeless black of a buffalo, humped upon the grass; he made a wide circuit, and swept on like a shadow driven in the wind. N For the wind had arisen, and added to his terror: it blew from behind him. He reached the brow of the valley, and shot down the steep descent like a falling star. Instantly the whole upper country behind him arose and pursued him! The wind came howling after him, filled with screams, shrieks, yells, roars, laughter, and chattering, as if all the animals of the forest were careering with it. In his ears was a trampling rush, the thunder of the hoofs of the cattle, in career from every quarter of the wide plains to the brow of the hill above him! He fled straight for the castle, scarcely with breath enough to pant. As he reached the bottom of the valley, the moon peered up over its edge. He had never seen the moon before— except in the daytime, when he had taken her for a thin bright cloud. She was a fresh terror lo him—so ghostly! so ghastly! so gruesome!—so knowing as she looked over the top of the her garden-wall upon the world outside! That was the night itself! the darkness alive—and after him! the horror of horrors coming down the sky to curdle his blood, and turn his brain to a cinder! he gave a sob, and made straight for the river, where it ran between the two walls, at the bottom of the garden.

залось для него невозможным. Однако то, чего он не имел, было ему с позором даровано. В лесу раздался вопль: не то визг, не то рычание, и Фотоген помчался сломя голову, словно раненая кабаном дворняга. Нельзя сказать, что бежал он сам; это страх вселился в его ноги, а Фотоген даже не догадывался, что они двигаются. Но по мере того, как юноша бежал, в нем возрождалась способность к бегству — он набирался храбрости по крайней мере для того, чтобы быть трусом. Звезды почти не давали света. Фотоген мчался сквозь травы, и никто его не преследовал. Как низко он пал, как изменился — ничего общего с тем молодым охотником, что на закате поднялся по склону холма! Юноша презирал сам себя: себя, исполненного презрения, что оказался трусом заодно с самим собой, презираемым! На равнине лежала бесформенная и черная, сгорбленная туша буйвола; он далеко обогнул ее и понесся дальше, условно тень, гонимая ветром. Поднялся ветер, и страх Фотогена удвоился, ибо ветер дул ему в спину. Он добежал до края долины и скатился вниз по крутому склону, словно падучая звезда. И в следующее мгнове- ние оставшееся за спиною плато ожило и погналось за ним! Завывая, ветер мчался за ним по пятам, с гвалтом, визгом, воплями, рычанием, хохотом и трескотней, словно все лесные звери летели на крыльях ветра! В ушаx юноши стоял громовой топот погони и оглушительный перестук копыт, словно со всех концов равнины к гребню холма, нависшему над юношей, скакали буйволы и антилопы! Задыхаясь, отчаянно хватая воздух ртом, Фотоген побежал к замку. Едва беглец оказался на дне долины, над краем ее выглянула луна. Прежде Фотогену не доводилось видеть луну — разве что днем, а тогда юноша принимал ее за полупрозрачное серебристое облачко. При взгляде на луну беглец преисполнился нового ужаса — какая призрачная, жуткая, грозная! — и с каким многозначительным видом выглядывает она из-за своей садовой ограды, присматриваясь к внешнему миру! Да это сама ночь! —

He plunged in, struggled through, clambered up the bank, and fell senseless on the grass.

XII. The garden

Although Nycteris took care not to stay out long at a time, and used every precaution, she could hardly have escaped discovery so long, had it not been that the strange attacks to which Watho was subject had been more frequent of late, and had at last settled into an illness which kept her to her bed. But whether from an access of caution or from suspicion, Falca, having now to be much with her mistress both day and night, took it at length into her head to fasten the door as often as she went by her usual place of exit; so that one night, when Nycteris pushed, she found, to her surprise and dismay, that the wall pushed her again, and would not let her through; nor with all her searching could she discover wherein lay the cause of the change. Then first she felt the pressure of her prison-walls, and turning, half in despair, groped her way to the picture where she had once seen Falca disappear. There she soon found the spot by pressing upon which the wall yielded. It let her through into a sort of cellar, where was a glimmer of light from a sky whose blue was paled by the moon. From the cellar she got into a long passage, into which the moon was shining and came to a door. She managed to open it, and, to her great joy, found herself in the other place, not on the top of the wall, however, but in the garden she had longed to enter. Noiseless as a fluffy moth she flitted away into the covert of the trees and shrubs, her bare feet welcomed by the softest of carpets, which, by the very touch, her feet knew to be alive, whence it came that it was so sweet and friendly to them. A soft little wind was out among the trees, running now here, now there, like a child that had got its will. She went dancing over the grass, looking behind her at her shadow, as she went. At first she had taken it for a little black creature that made game of her7, but when she

ожившая тьма! — ищет его, Фотогена! — невыразимый ужас спускается с небес для того, чтобы заледенить ему кровь и испепелить мозг! Юноша всхлипнул и помчался к реке, туда, где поток струился между двумя стенами, в нижней части сада. Он бросился в воду, перебрался на другой берег и без чувств рухнул на траву.

XII. Сад

Хотя Никтерис старалась не задерживаться во внешнем мире подолгу и соблюдала все предосторожности, ее бы непременно разоблачили, но случилось так, что припадки, коим была подвержена Уэйто, в последнее время участились и, наконец, недуг надолго приковал колдунью к кровати. Но либо из предусмотрительности, либо в силу возникших подозрений, Фалька, что теперь вынуждена была неотлучно находиться подле госпожи и днем, и ночью, со временем вздумала запирать за собою дверь привычного выхода, так что однажды, толкнувшись в стену, Никтерис к своему изумлению и ужасу обнаружила, что камень противится ее усилиям и не позволяет пройти; и сколько бы девушка не изучала стену, ей так и не удалось понять, чем вызвана подобная перемена. Тогда Никтерис впервые ощутила гнет тюремных стен, повернулась и, в порыве отчаяния, на-ощупь добралась до картины, за которой как-то раз исчезла Фалька. Там девушка вскоре отыскала нужное место, при нажатии на которое стена поддалась. Сквозь проем Никтерис попала в некое подобие чулана, где слабо мерцал свет небес, синева коих поблекла в зареве луны. Из чулана пленница попала в длинный коридор, озаренный лунным сиянием, и добралась до двери. Дверь открылась под ее рукой, и, к вящей своей радости, Никтерис оказалась в том, другом месте, однако не на крепостной стене, но в саду, куда ей так хотелось попасть. Бесшумно, словно легкокрылый мотылек, она порхнула под сень деревьев и кустарников, босые

perceived that it was only where she kept the moon away, and that every tree, however great and grand a creature, had also one of these strange attendants, she soon learned not to mind it, and by and by it became the source of as much amusement to her, as to any kitten its tail. It was long before she was quite at home with the trees, however. At one time they seemed to disapprove of her; at another not even to know she was there, and to be altogether taken up with their own busines. Suddenly, as she went from one to another of them, looking up with awe at the murmuring mystery of their branches and leaves, she spied one a little way off, which was very different from all the rest. It was white, and dark, and sparkling, and spread like a palm—a small slender palm, without much head; and it grew very fast, and sang as it grew. But it never grew any bigger, for just as fast as she could see it growing, it kept falling to pieces. When she got close to it, she discovered that it was a water-tree—made of just such water as she washed with—only it was alive of course, like the river—a different sort of water from that, doubtless, seeing the one crept swiftly along the floor, and the other shot straight up, and fell, and swallowed itself, and rose again. She put her feet into the marble basin, which was the flower-pot in which it grew. It was full of real water, living and cool—so nice, for the night was hot!

But the flowers! all, the flowers! she was friends with them from the very first. What wonderful creatures they were!—and so kind and beautiful—always sending out such colours and such scents—red scent, and white scent, and yellow scent—for the other creatures! The one that was invisible and everywhere, took such a quantity of their scents, and carried it away! yet they did not seem to mind. It was their talk, to show they were alive, and not painted like those on the walls of her rooms, and on the carpets.

She wandered along down the garden, until she reached the river. Unable then to get any further—for she was a little afraid, and justly, of the swift watery serpent—she dropped on the grassy bank, dipped her feet in the water, and felt it running and pushing against them. For a long time she sat

ножки девушки ступали по самому мягкому из ковров, с каждым прикосновением убеждаясь, что ковер этот — живой, и поэтому-то столь ласково их привечает. Теплый ветерок реял среди деревьев, то здесь, то там, словно своенравное дитя. Никтерис закружилась в танце среди травы, то и дело оглядываясь через плечо на свою тень. Сперва девушка приняла ее за крохотное черное существо, вздумавшее поддразнить ее, но заметив, что это создание возникает только там, где она, Никтерис, заслоняет луну, и при каждом дереве, каким бы высоким и раскидистым оно не было, непременно состоит один из этих странных спутников, она вскорости научилась не обращать на тень внимания, и со временем тень стала для девушки таким же источником развлечения, как хвост для котенка. Однако среди деревьев Никтерис еще долго чувствовала себя не совсем уютно. Деревья то словно бы порицали гостью за что-то, то вообще ее не замечали, поглощенные своими делами. Переходя от одного к другому и благоговейно поднимая взгляд к таинственному, шелестящему пологу ветвей и листьев, Никтерис вдруг заметила чуть в стороне деревце, непохожее на остальные. Белое, неясное, сверкающее, раскидистое, словно пальма — маленькая, хрупкая пальма с небольшой кроной, — оно стремительно росло и, вырастая, пело дивные песни. Однако в размерах это деревце не увеличивалось: да, подрастало оно быстро, но так же быстро рассыпалось на кусочки. Подойдя поближе, Никтерис обнаружила, что деревце это — водное, и сделано из точно такой же воды, что служила ей для умывания — только вода эта, без сомнения, была живая, как река, — однако, надо полагать, другого сорта, поскольку одна проворно скользила по ковру, а вторая взлетала вверх, и падала, и поглощала сама себя, и снова устремлялась ввысь. Девушка опустила ножки в мраморный бассейн — цветочный горшок, из которого росло деревце. Он был полон самой настоящей воды, живой и прохладной! — и до чего приятной, ибо ночь стояла жаркая!

thus, and her bliss seemed complete, as she gazed at the river, and watched the broken picture of the great lamp overhead, moving up one side of the roof, to go down the other.

XIII. Something quite new

A beautiful moth brushed across the great blue eyes of Nycteris. She sprang to her feet to follow it—not in the spirit of the hunter, but of the lover. Her heart—like every heart, if only its fallen sides were cleared away—was an inexhaustible fountain of love: she loved everything she saw. But as she followed the moth, she caught sight of something lying on the bank of the river, and not yet having learned to be afraid of anything, ran straight to see what it was. Reaching it, she stood amazed. Another girl like herself! But what a strange-looking girl!—so curiously dressed too!—and not able to move! Was she dead? Filled suddenly with pity, she sat down, lifted Photogen’s head, laid it on her lap, and began stroking his face. Her warm hands brought him to himself. He opened his black eyes, out of which had gone all the fire, and looked up with a strange sound of fear, half moan, half gasp. But when he saw her face, he drew a deep breath, and lay motionless—gazing at her: those blue marvels above him, like a better sky, seemed to side with courage and assuage his terror. At length, in a trembling, awed voice, and a half whisper, he said, "Who are you?" "I am Nycteris," she answered. "You are a creature of the darkness, and love the night," he said, his fear beginning to move again. "I may be a creature of the darkness," she replied. "I hardly know what you mean. But I do not love the night. I love the day—with all my heart; and I sleep all the night long."

Но цветы! — ах, цветы! — с ними Никтерис тотчас же подружилась. Удивительные создания! — такие добрые, такие прекрасные! — что за краски, что за ароматы — алый аромат, и белый аромат, и желтый аромат — дарили они всем прочим существам! Та, что невидима и вездесуща, забирала у них столько благоухания и уносила прочь! — однако цветы не возражали. Благоухание заменяло им язык: с его помощью цветы сообщали, что они — живые, а вовсе не нарисованные, подобно тем, что украшали стены и ковры в покоях Никтерис. Девушка блуждала по саду, спускаясь все ниже, и вот, наконец, дошла до реки. Дальше пути не было — Никтерис слегка побаивалась проворной водной змеи, и не без причины! — так что девушка прилегла на поросший травою берег и погрузила ножки в воду, наслаждаясь напором водных струй. Долго сидела она так, на вершине блаженства, любуясь на реку, порою поднимая взгляд к ущербному лику великой лампы и следя, как луна восходит в одной части небесного свода, для того, чтобы опуститься с другой.

XIII. Нечто новое

Прелестный мотылек задел крылышками огромные синие глаза Никтерис. Девушка вскочила и побежала за ним — охваченная не охотничьим азартом, но любовью. Сердце Никтерис — как и любое другое сердце, если очистить его от обломков, — было неиссякаемым источником любви; она любила все, что видела. Но, догоняя мотылька, девушка приметила нечто, лежащее на речном берегу, и, не научившись еще бояться чего бы то ни было, поспешила прямиком туда — посмотреть, что это. Добежав до места, Никтерис застыла в удивлении. Еще одна девушка — такая же, как она сама! Но что за странный вид у этой девушки! — и что за невиданный на ней наряд! — и, похоже, бедняжка не в силах двинуться! Может, она мертва? Преисполнившись

"How can that be?" said Photogen, rising on his elbow, but dropping his head on her lap again the moment he saw the moon; "— how can it be," he repeated, "when I see your eyes there—wide awake?" She only smiled and stroked him, for she did not understand him, and thought he did not know what he was saying. "Was it a dream then?" resumed Photogen, rubbing his eyes. But with that his memory came clear, and he shuddered, and cried, "Oh horrible! horrible! to be turned all at once into a coward! a shameful, contemptible, disgraceful coward! I am ashamed—ashamed—and so frightened! It is all so frightful!" "What is so frightful?" asked Nycteris, with a smile like that of a mother to her child waked from a bad dream. "All, all," he answered; "all this darkness and the roaring." "My dear," said Nycteris, "there is no roaring. How sensitive you must be! What you hear is only the walking of the water, and the running about of the sweetest of all the creatures. She is invisible, and I call her Everywhere, for she goes through all the other creatures and comforts them. Now she is amusing herself, and them too, with shaking them and kissing them, and blowing in their faces. Listen: do you call that roaring? You should hear her when she is rather angry though! I don't know why, but she is sometimes, and then she does roar a little." "It is so horribly dark!" said Photogen, who, listening while she spoke, had satisfied himself that there was no roaring. "Dark!" she echoed. "You should be in my room when an earthquake has killed my lamp. I do not understand. How can you call this dark? Let me see: yes, you have eyes, and big ones, bigger than Madam Watho's or Falca's—not so big as mine, I fancy—only I never saw mine. But then—oh yes!—I know now what is the matter! Yon can't see with them because they are so black. Darkness can't see, of course. Never mind: I will be your eyes, and teach you to see. Look here—at these lovely white things in the grass, and

жалости, Никтерис опустилась на траву, приподняла голову Фотогена, положила ее к себе на колени и принялась поглаживать бледное лицо. Прикосновение теплых рук привело юношу в чувство. Темные глаза, в коих не осталось ни искры былого огня, открылись и поглядели вверх, с губ сорвался странный звук, отголосок страха — не то стон, не то всхлип. Но, увидев склонившееся над ним лицо, юноша глубоко вздохнул и замер неподвижно, не сводя с девушки глаз: эти дивные бездны синевы, проблески небес более приветливых, словно бы излучали храбрость и умеряли его ужас. Наконец, дрожащим, исполненным благоговения голосом, пониженным до полушепота, юноша спросил:

— Ты кто?

— Я — Никтерис, — отвечала незнакомка.

— Ты — порождение тьмы и любишь ночь, — предположил юноша. Страх снова шевельнулся в его сердце.

— Может быть, я и порождение тьмы, — отозвалась Никтерис, — я с трудом понимаю, что ты имеешь в виду. Но я не люблю ночь. Я люблю день — люблю всем сердцем; а всю ночь напролет я сплю.

— Как так? — спросил Фотоген, приподнимаясь на локте, и снова уронил голову на колени девушки, едва завидев луну. — Как так? — повторил он. — Я же вижу твои глаза, и они широко открыты! Никтерис только улыбнулась в ответ и погладила светлые пряди; из его речи девушка не поняла ни слова и решила, что бедняжка не знает, что говорит.

— Так это был сон? — снова заговорил Фотоген, протирая глаза. Но тут в мыслях у него прояснилось, он вздрогнул и закричал: — Ох, кошмар, какой кошмар! Вдруг взять и превратиться в труса! — в ничтожного, жалкого, презренного труса! Мне стыдно — непереносимо стыдно! — и так страшно! Все это так ужасно!

— Чего же тут ужасного? — спросила Никтерис, улыбаясь, как улыбается мать ребенку, пробужденному от ночного кошмара.

— Все, все, — повторял юноша, — вся эта тьма и рев.

with red sharp points all folded together into one. Oh, I love them so! I could sit looking at them all day, the darlings!" Photogen looked close at the flowers, and thought he had seen something like them before, but could not make them out. As Nycteris had never seen an open daisy, so had he never seen a closed one. Thus instinctively Nycteris tried to turn him away from his fear; and the beautiful creature's strange, lovely talk helped not a little to make him forget it. "You call it dark!" she said again, as if she could not get rid of the absurdity of the idea; "why, I could count every blade of the green hair—I suppose it is what the books call grass—within two yards of me! And just look at the great lamp! It is brighter than usual to-day, and I can't think why you should be frightened, or call it dark!" As she spoke, she went on strolling his cheeks and hair, and trying to comfort him. But oh how miserable he was! and how plainly he looked it! He was on the point of saying that her great lamp was dreadful to him, looking like a witch, walking in the sleep of death; but he was not so ignorant as Nycteris, and knew even in the moonlight that she was a woman, though he had never seen one so young or so lovely before; and while she comforted his fear, her presence made him the more ashamed of it. Besides, not knowing her nature, he might annoy her, and make her leave him to his misery. He lay still therefore, hardly daring to move: all the little life he had seemed to come from her, and if he were to move, she might move; and if she were to leave him, he must weep like a child. "How did you come here?" asked Nycteris, taking his face between her hands. "Down the hill," he answered. "Where do you sleep?" she asked. He signed in the direction of the house. She gave a little laugh of delight "When you have learned not to be frightened, you will always be wanting to come out with me," she said.


— Друг мой, — отвечала Никтерис, — никакого рева в помине нет. Должно быть, ты обладаешь редкостной чуткостью! То, что ты слышишь, — это только поступь воды и беготня той, милее которой на всем свете не сыщешь. Она невидима, я называю ее «Вездесущая», потому что она навещает всех прочих созданий и утешает их. А сейчас она забавляется от души и радует других, слегка их встряхивая, и целуя, и дуя им в лица. Ну, прислушайся: и ты называешь это ревом? Тебе бы ее услышать, когда она не в духе! Не знаю, почему, но так бывает, и тогда она и впрямь немножко ревет.

— Тут ужасно темно! — проговорил Фотоген. Прислушавшись, пока девушка его увещевала, он убедился, что никакого рева и впрямь не слышно.

— Темно! — подхватила Никтерис. — Кабы тебе оказаться в моей комнате, когда землетрясение убило мою лампу! Я тебя не понимаю. Как ты можешь называть это тьмой? Дай-ка погляжу: да, у тебя есть глаза, и притом большие — больше, чем у мадам Уэйто или Фальки — не такие большие, как мои, полагаю; впрочем, своих я не видела. Но только... ах, вот! — теперь я поняла, в чем дело! Ты ничего не видишь, потому что они такие черные! Разумеется! Тьма слепа. Но не бойся: я стану твоими глазами и научу тебя видеть. Посмотри сюда — на эти трогательные белые существа в траве, с остренькими алыми лучиками, собранными воедино. Ох, как я люблю их! Я бы весь день на них любовалась, на лапушек! Фотоген присмотрелся к цветам и подумал, что нечто похожее он видел и раньше, только никак не может вспомнить, где. Как Никтерис никогда в жизни не видела распустившейся маргаритки, так он никогда не видел закрытого венчика. Никтерис бессознательно пыталась отвлечь юношу, помочь ему прийти в себя; и странная, мелодичная речь прелестного создания немало помогла Фотогену позабыть о страхе.

— И ты зовешь это тьмой! — повторила Никтерис,

She thought with herself she would ask her presently, when she had come to herself a little, how she had made her escape, for she must, of course, like herself have got out of a cave, in which Watho and Falca had been keeping her. "Look at the lovely colours," she went on, pointing to a rose-bush, on which Photogen could not see a single flower. "They are far more beautiful—are they not?—than any of the colours upon your walls. And then they are alive, and smell so sweet!" He wished she would not make him keep opening his eyes to look at things he could not see; and every other moment would start and grasp tight hold of her, as some fresh pang of terror shot into him. "Come, come, dear!" said Nycteris; "you must not go on this way. You must be a brave girl, and--" "A girl!" shouted Photogen, and started to his feet in wrath. "If you were a man, I should kill you." "A man?" repeated Nycteris: "what is that? How could I be that? We are both girls—are we not?" "No, I am not a girl," he answered; "— although," he added, changing his tone, and casting himself on the ground at her feet, "I have given you too good reason to call me one." "Oh, 1 see!" returned Nycteris. "No, of course! you can't be a girl: girls are not afraid—without reason. I understand now: it is because you are not a girl that you are so frightened." Photogen twisted and writhed upon the grass. "No, it is not," he said sulkily; "it is this horrible darkness that creeps into me, goes all through me, into the very marrow of my bones—that is what makes me behave like a girl. If only the sun would rise!" The sun! what is it?" cried Nycteris, now in her turn conceiving a vague fear. Then Pliotogen broke into a rhapsody, in which he vainly sought to forget his. "It is the soul, the life, the heart, the glory of the universe," he said. "The worlds dance like motes in his beams.

словно сама нелепость подобной идеи приводила девушку в замешательство. — Да я могла бы пересчитать каждую прядь зеленых волос — думаю, именно это в книгах называется травой — на расстоянии двух ярдов! Ты только посмотри на великую лампу! Сегодня она светит ярче, чем обычно; не могу взять в толк, с какой стати тебе так пугаться и говорить о тьме! Приговаривая, Никтерис поглаживала его щеки и волосы, пытаясь успокоить юношу. Но каким несчастным и жалким ощущал себя Фотоген! — и как ясно это отражалось в его лице! Он уже готов был объявить, что ее великая лампа вызывает в нем только ужас и похожа на ведьму, восставшую из гроба, однако юноша не воспитывался в неведении, как Никтерис, и даже в лунном свете понял, что перед ним — женщина, хотя прежде никогда не видел женщин столь юных и милых; и в то время как Никтерис утешала его, помогая совладать со страхом, само присутствие девушки заставляло Фотогена еще сильнее устыдиться собственной слабости. Кроме того, совсем не зная ее нрава, Фотоген опасался рассердить свою спасительницу: а вдруг она уйдет и покинет его в беде! Поэтому юноша лежал неподвижно, не смея шевельнуться; та слабая искра жизни, что еще теплилась в нем, поддерживалась только ею, а ведь если он двинется, то двинется и она, а если она его оставит, он разрыдается как ребенок!

— Каким путем тебе довелось сюда попасть? — спросила Никтерис, обхватив ладонями его лицо.

— Вниз по холму, — отвечал юноша.

— Где ты спишь? — спросила она. Фотоген указал в направлении замка. Девушка радостно рассмеялась. — Когда ты научишься не пугаться, тебе захочется всегда выходить со мной, — заверила она. Про себя Никтерис подумала, что спросит незнакомку, как только та придет в себя, как ей удалось выбраться на волю: ведь наверняка и эта девушка тоже явилась из пещеры, где ее запирают Уэйто и Фалька. — Ты только погляди на эти чудесные краски, — продолжала Никтерис, указывая на розовый куст, Фотоген не мог разглядеть на нем ни единого цветка. — Они куда прекраснее, чем краски на твоих стенах, верно? И при том живые, и так сладко пахнут!

Про себя Фотоген досадовал, что спасительница заставляет его то и дело открывать глаза, чтобы взглянуть на то, чего он все равно не видит; всякий раз юноша вздрагивал и крепче хватался за ее руку, ибо всякий раз ужас отзывался в его сердце новым приступом боли. .

— Ну полно, полно! — увещевала Никтерис. — Так, право же, нельзя. Ты должна быть храброй девушкой и...

— Девушкой! — закричал Фотоген, в ярости вскакивая на ноги. — Будь ты мужчиной, я бы убил тебя!

— Мужчиной? — повторила Никтерис. — Что это такое? Как я могу быть мужчиной? Мы обе — девушки, разве нет?

— Никакая я тебе не девушка, — отвечал Фотоген, — хотя (добавил он, изменив тон и бросаясь на траву к ее ногам), я дал тебе слишком веские основания обозвать меня девчонкой.

— Ах, теперь ясно! — отозвалась Никтерис. — Конечно же, нет! Ты никак не можешь быть девушкой. Девушки не испытывают страха без повода. Я все поняла: ты так испугался именно потому, что ты не девушка! Фотоген передернулся.

— Вовсе нет, — угрюмо возразил он. — Кошмарная тьма наползает на меня, пронизывает мое существо, проникает в самые кости — вот отчего я веду себя, как девчонка. Если бы только встало солнце!

— Солнце? Что это такое? — воскликнула Никтерис: теперь и она почувствовала смутный страх. Фотоген разразился восторженным дифирамбом, тщетно пытаясь тем самым совладать со страхом собственным.

— Солнце — это душа, и жизнь, и сердце, и гордость вселенной, — восклицал он. — Миры кружатся в его лучах, словно пылинки! В свете солнца сердца мужей

The heart of man is strong and brave in his light, and when it departs his courage grows from him—goes with the sun, and he becomes such as you see me now." "Then that is not the sun?" said Nycteris, thoughtfully, pointing up to the moon. "That!" cried Pliotogen, with utter scorn; "I know nothing about that, except that it is ugly and horrible. At best it can be only the ghost of a dead sun. Yes, that is it! That is what makes it look so frightful." "No," said Nycteris, after a long, thoughtful pause; "you must be wrong there, I think the sun is the ghost of a dead moon, and that is how he is so much more splendid as you say.—Is there, then, another big room, where the sun lives in the roof?" "I do not know what you mean," replied Photogen. "But you mean to be kind, I know, though you should not call a poor fellow in the dark a girl. If you will let me lie here, with my head in your lap, I should like to sleep. Will you watch me, and take care of me?" "Yes, that I will," answered Nycteris, forgetting all her own danger. So Photogen fell asleep.

XIV. The sun

There Nycteris sat, and there the youth lay, all night long, in the heart of the great cone-shadow of the earth, like two Pharaohs in one pyramid. Photogen slept, and slept; and Nycteris sat motionless lest she should wake him, and so betray him to his fear. The moon rode high in the blue eternity; it was a very triumph of glorious night; the river run babble-murmuring in deep soft syllables; the fountain kept rushing moonward, and blossoming momently to a great silvery flower, whose petals were for ever falling like snow, but with a continuous musical clash, into the bed of its exhaustion beneath; the wind woke, took a run among the trees, went to sleep, and woke again; the daisies slept on their feet at hers, but she did not

исполнены силы и храбрости, а когда солнце заходит, храбрость убывает — исчезает вместе с солнцем, и мужчина становится таков, как я сейчас.

— Выходит, это не солнце? — спросила Никтерис задумчиво, указывая на луну.

— Это?! — с непередаваемым презрением воскликнул Фотоген. — Про эту штуку я ничего не знаю, знаю только, что она безобразна и кошмарна. В лучшем случае, это — призрак мертвого солнца. Да, так оно и есть! Вот почему у нее такой жуткий вид!

— Нет, — проговорила Никтерис после долгой, сосредоточенной паузы. — Здесь ты, верно, ошибаешься. Я думаю, что солнце — призрак мертвой луны, вот почему оно куда великолепнее, если верить твоим словам. Значит, на свете есть еще одна огромная комната, в крыше которой живет солнце?

— Не понимаю, о чем ты, — отозвался Фотоген. — Но ты желаешь мне добра, я знаю, хотя не след бы тебе обзывать девчонкой беднягу, заплутавшего во тьме. Если ты позволишь мне полежать здесь, положив голову тебе на колени, я бы заснул. Ты ведь станешь хранить и оберегать меня?

— Да, конечно, — отвечала Никтерис, напрочь забывая об опасности, грозящей ей самой. И Фотоген погрузился в сон.

XIV. Солнце

Всю ночь напролет Никтерис и юноша оставались в сердце огромной конусообразной впадины в земле, словно два фараона в одной пирамиде. Фотоген все спал и спал, а Никтерис сидела неподвижно, чтобы не разбудить юношу и не предать его во власть страха. Луна поднялась к высотам синей вечности: великолепие ночи достигло своего апогея. Река журчала и лепетала приглушенно и тихо, фонтан устремлялся к луне, расцветал на мгновение огромным серебряным

know they slept; the roses might well seem awake, for their scent filled the air, but in truth they slept also, and the odour was that of their dreams; the oranges hung like gold lamps in the trees, and their silvery flowers were the souls of their yet unembodied children; the scent of the acacia blooms filled the air like the very odour of the moon herself. At last, unused to the living air, and weary with sitting so still and so long, Nycteris grew drowsy. The air began to grow cool. It was getting near the time when she too was accustomed to sleep. She closed her eyes just a moment, and nodded—opened them suddenly wide, for she had promised to watch. In that moment a change had come. The moon had got round, and was fronting her from the west, and she saw that her face was altered, that she had grown pale, as if she too were wan with fear, and from her lofty place espied a coming terror. The light seemed to be dissolving out of her; she was dying—she was going out! And yet everything around looked strangely clear—clearer than ever she had seen anything before: how could the lamp be shedding more light when she herself had less? Ah, that was just it! See how faint she looked! It was because the light was forsaking her, and spreading itself over the room, that she grew so thin and pale! She was giving up everything! She was melting away from the roof like a bit of sugar in water. Nycteris was fast growing afraid, and sought refuge with the face upon her lap. How beautiful the creature was!— what to call it she could not think, for it had been angry when she called it what Watho called her. And, wonder upon wonder! now, even in the cold change that was passing upon the great room, the colour as of a red rose was rising in the wan cheek. What beautiful yellow hair it was that spread over her lap! What great huge breaths the creature took! And what were those curious things it carried? She had seen them on her walls, she was sure. Thus she talked to herself while the lamp grew paler and paler, and everything kept growing yet clearer. What could it mean? The lamp was dying—going out into the other place

цветком, чьи лепестки непрестанно опадали, словно снег, только с неумолчным мелодичным перезвоном, вниз, на ложе покоя; вот проснулся ветер, пронесся среди дерев, задремал и проснулся снова; маргаритки спали на ножках у ног девушки, но Никтерис и не подозревала о том, что цветы спят; розы, казалось, бодрствовали, ибо аромат их разливался в воздухе, но на самом деле они тоже спали — то было лишь благоухание их снов; апельсины таились среди листвы словно золотые лампы, а вокруг покачивались серебристые цветы — души их еще не рожденных детей; запах акации наполнял сад, словно благоухала сама луна. Наконец, непривычная к свежему воздуху, утомившись от долгого сидения неподвижно, Никтерис задремала. В воздухе похолодало. Близился час, когда девушка обычно укладывалась спать. Она смежила веки — о, только на минутку! — и склонила голову на грудь. Вдруг глаза Никтерис снова широко распахнулись: ведь она обещала охранять сон незнакомца! В это мгновение в мире произошла перемена. Луна свершила полный круг и теперь глядела на девушку с запада. Никтерис заметила, что лик луны изменился и поблек, словно и она тоже измучена страхом и с высокого трона узрела надвигающийся ужас. Свет ее словно бы растворялся и утекал прочь; луна умирала — уходила, гасла! Однако же все вокруг казалось на удивление ясным — яснее и отчетливее, чем когда-либо. Как может лампа дарить больше света, если у нее самой света почти не осталось? Ах, в этом-то все и дело! До чего же она истомленная, слабая! Это потому, что свет покидает великую лампу и разливается в комнате — вот почему луна кажется такой изможденной и бледной! Она все отдает! Она тает, словно кусочек сахара в воде! С трудом превозмогая нахлынувший страх, Никтерис попыталась утешиться, глядя на спящего. Какое красивое создание! — как его назвать, девушка не знала, потому что создание рассердилось, когда она назвала его тем самым словом, с каким обращалась к ней Уэйто. И,

of which the creature in her lap had spoken, to be a sun! But why were the things growing clearer before it was yet a sun? That was the point. Was it her growing into a sun that did it? Yes! yes! it was coming death! She knew it, for it was coming upon her also! She felt it coming! What was she about to grow into? Something beautiful, like the creature in her lap? It might be! Anyhow, it must be death; for all her strength was going out of her, while all around her was growing so light she could not bear it! She must be blind soon! Would she be blind or dead first? For the sun was rushing up behind her. Photogen woke, lifted his head from her lap, and sprang to his feet. His face was one radiant smile. His heart was full of daring—that of the hunter who will creep into the tiger's den. Nycteris gave a cry, covered her face with her hands, and pressed her eyelids close. Then blindly she stretched out her arms to Photogen, crying, "Oh, I am so frightened! What is this? It must be death! I don't wish to die yet. I love this room and the old lamp. I do not want the other place! This is terrible. I want to hide. I want to get into the sweet, soft, dark hands of all the other creatures. All me! ah me!" "What is the matter with you, girl?" said Photogen, with the arrogance of all male creatures until they have been taught by the other kind. He stood looking down upon her over his bow, of which he was examining the string. "There is no fear of anything now, child. It is day. The sun is all but up. Look! he will be above the brow of yon8 hill in one moment more! Good-bye. Thank you for my night's lodging. I'm off. Don't be a goose. If ever I can do anything for you—and all that, you know!" "Don't leave me: oh, don't leave me!" cried Nycteris. "I am dying! I am dying! I cannot move. The light sucks all the strength out of me. And oh, I am so frightened!" But already Photogen had splashed through the river, holding high his bow that it might not get wet. He rushed across the level, and strained up the opposing

чудо из чудес! — теперь, невзирая на то, что в огромной комнате похолодало, на бледной щеке разливается цвет алой розы. Какие красивые золотые локоны рассыпались у нее на коленях! Как глубоко и ровно это существо дышит! А что это у него за невиданное снаряжение? Что-то похожее она уже видела на стенах катакомб. Так девушка разговаривала сама с собою, а тем временем лампа становилась все бледнее и бледнее, а мир вокруг прояснялся. Что бы это значило? Лампа умирала — уходила в другое место, о котором поминало создание, заснувшее у Никтерис на коленях, — уходила, чтобы стать солнцем! Но почему вокруг посветлело еще до того, как лампа стала солнцем? Непонятно. Может, именно превращение свершает перемену? Да, так, так! — это приближение смерти преобразило мир! Девушка знала наверняка, потому что смерть пришла и за ней тоже. Она чувствовала ее приближение! Во что же превратится она, Никтерис? Во что-нибудь красивое, похожее на создание, уснувшее у нее на коленях? Хорошо бы! Как бы то ни было, это смерть, сомневаться не приходится! Ибо силы покидали Никтерис по мере того, как вокруг становилось невыносимо светло. Она скоро ослепнет! Что придет раньше — слепота или смерть? Солнце стремительно набирало высоту. Фотоген проснулся, приподнял голову и вскочил на ноги. Лицо его просияло торжествующей улыбкой. В сердце юноши вскипел дерзкий задор — задор охотника, способного войти в пещеру льва. Никтерис вскрикнула, закрыла лицо руками и крепко зажмурилась. Затем слепо простерла руки к Фотогену, восклицая:

— Ох, мне страшно, так страшно! Что это? Должно быть, смерть! Я не хочу умирать так скоро! Я люблю эту комнату и старую лампу. Я не хочу в другие места! Это ужасно. Я хочу спрятаться. Хочу вернуться в ласковые, нежные, темные объятия всех прочих созданий. Ох, нет, нет!

— Да что с тобой, девушка? — отмахнулся Фотоген с высокомерием, присущим любому мужчине, прежде чем

hill. Hearing no answer, Nycteris removed her hands. Photogen had reached the top, and the same moment the sunrays alighted upon him: the glory of the king of day crowded blazing upon the golden-haired youth. Radiant as Apollo, he stood in mighty strength, a flashing shape in the midst of flame. He fitted a glowing arrow to a gleaming bow. The arrow parted with a keen musical twang of the bowstring, and Photogen darting after it, vanished with a shout. Up shot Apollo himself, and from his quiver scattered astonishment and exultation. But the brain of poor Nycteris was pierced through and through. She fell down in utter darkness. All around her was a flaming furnace. In despair and feebleness and agony, she crept back, feeling her way with doubt and difficulty and enforced persistence to her cell. When at last the friendly darkness of her chamber folded her about with its cooling and consoling arms, she threw herself on her bed and fell fast asleep. And there she slept on, one alive in a tomb, while Photogen, above in the sun-glory, pursued the buffaloes on the lofty plain, thinking not once of her where she lay dark and forsaken, whose presence had been his refuge, her eyes and her hands his guardians through the night. He was in his glory and his pride; and the darkness and its disgrace had vanished for a time.

создание противоположного пола наставит его иному. Он стоял, глядя на Никтерис сверху вниз поверх лука, тетиву которого внимательно осматривал. — Теперь нечего бояться, дитя. Настал день. Солнце почти взошло. Гляди! — оно сейчас поднимется над гребнем вон того холма. Прощай. Спасибо, что приютила меня на ночь. Я ухожу. Не будь такой глупышкой. Если я когда-нибудь смогу что-то для тебя сделать... ну и все такое прочее!..

— Не оставляй меня, прошу, не оставляй! — молила Никтерис. — Я умираю! Умираю! Я не могу двинуться. Свет выпивает из меня все силы. Ох, мне так страшно! Но Фотоген уже перебрался через реку, держа лук над водой в вытянутой руке, чтобы тетива не намокла. Он стремительно пересек ровное плато и взбежал по склону холма. Не слыша ответа, Никтерис отняла руки от глаз. Фотоген уже достиг вершины, и в то же самое мгновение солнечные лучи одели его сверкающим ореолом: величие короля дня снизошло на златокудрого юношу. Подобно сияющему Аполлону, он стоял на гребне холма, исполненный силы и мощи, ослепительно-яркая фигура в центре огненного смерча. Фотоген согнул пламенеющий лук и извлек из колчана светоносную стрелу. С чистым мелодичным звоном стрела сорвалась с тетивы, с победным криком Фотоген устремился вслед за нею и исчез. Сам Аполлон вознесся в небесную высь, и его колчан сеял в мире изумление и восторг. Но мозг бедной Никтерис эти стрелы пронзали раскаленными иглами. Девушка упала, и тьма сомкнулась вокруг нее. Мир превратился в огненную печь. Охваченная отчаянием, обессиленная, в агонии боли, девушка двинулась назад — с трудом, неуверенно, но настойчиво нащупывая путь обратно в келью. Когда приветная тьма катакомб заключила ее в прохладные, умиротворяющие объятия, Никтерис бросилась на кровать и крепко заснула. Она спала долго, живая пленница могилы, в то время как Фотоген наверху, упиваясь величием солнца, гонялся за буйволами среди нагорьев, ни разу не вспомнив о той, что лежала, затерянная во

XV The coward hero But no sooner had the sun reached the noonstead, than Photogen began to remember the past night in the shadow of that which was at hand, and to remember it with shame. He had proved himself—and not to himself only, but to a girl as well—a coward!—one bold in the daylight, while there was nothing to fear, but trembling like any slave when the night arrived. There was, there must be, something unfair in it! A spell had been cast upon him! He had eaten, he had drunk something that did not agree with courage! In any case he had been taken unprepared! How was he to know what the going down of the sun would be like? It was no wonder he should have been surprised into terror, seeing it was what it was—in its very nature so terrible! Also, one could not see where danger might be coming from! You might be torn in pieces, carried off, or swallowed up, without even seeing where to strike a blow! Every possible excuse he caught at, eager as a self-lover to lighten his self-contempt. That day he astonished the huntsmen—terrified them with his reckless daring—all to prove to himself he was no coward. But nothing eased his shame. One thing only had hope in it—the resolve to encounter the dark in solemn earnest, now that he knew something of what it was. It was nobler to meet a recognized danger than to rush contemptuously into what seemed nothing—nobler still to encounter a nameless horror. He could conquer fear and wipe out disgrace together. For a marksman and swordsman like him, he said, one with his strength and courage, there was but danger. Defeat there was not. He knew the darkness now, and when it came he would meet it as fearless and cool as now he felt himself. And again he said, "We shall see!" He stood under the boughs of a great beech as the sun

тьме, чье присутствие стало ему защитой, чьи глаза и руки хранили его на протяжении всей ночи. Его уделом снова стали гордость и слава; тьма и позор на время забылись.

XV Герой-трус

Но едва солнце склонилось к полудню, как Фотоген вспомнил прошедшую ночь в преддверии ночи наступающей, и вспомнил со стыдом. Он показал себя трусом — и не только перед самим собой, но перед девчонкой! — смельчак при свете дня, когда бояться нечего, ночью он дрожит от страха, словно жалкий раб! Что-то здесь не так, не иначе! На него, должно быть, наложили чары! Он съел или выпил что-то такое, что несовместимо с храбростью! Его застали врасплох! Откуда ему было знать, на что похож заход солнца? Неудивительно, что он с непривычки пришел в ужас, увидев ночь такой, какая она есть — а ведь зрелище и в самом деле жуткое! Кроме того, не видно, откуда ждать опасности! Его могли разорвать на куски, унести, проглотить — а он бы и не увидел, куда нанести удар! Юноша цеплялся за каждое оправдание, стремясь, как водится у людей самовлюбленных, избавиться от бремени стыда. В тот день он поражал охотников — нет, приводил их в ужас своей безрассудной дерзостью — и все для того, чтобы доказать себе: он не трус! Но презрение к самому себе не ослабевало. Только одно сулило надежду — решение снова бросить вызов тьме, на этот раз зная, что это такое. Куда благороднее выступить навстречу известной опасности, нежели очертя голову бросаться навстречу той, что кажется пустячной — а еще благороднее бросить вызов безымянному ужасу. Он сумеет победить страх и стереть пятно бесчестья. В обращении с мечом и с луком ему равных нет, сила и храбрость его известны, для таких, как он, существует только опасность. Поражения для него не существует.

was going down, far away over the jagged hills: before it was half down, he was trembling like one of the leaves behind him in the first sigh of the night-wind. The moment the last of the glowing disc vanished, he bounded away in terror to gain the valley, and his fear grew as he ran. Down the side of the hill, an abject creature, he went bounding and rolling and running; fell rather than plunged into the river, and came to himself, as before, lying on the grassy bank in the garden. But when he opened his eyes, there were no girl-eyes looking down into his; there were only the stars in the waste of the sunless Night—the awful all-enemy he had again dared, but could not encounter. Perhaps the girl was not yet come out of the water! He would try to sleep, for he dared not move, and perhaps when he woke he would find his head on her lap, and the beautiful dark face, with its deep blue eyes, bending over him. But when he woke he found his head on the grass, and although he sprang up with all his courage, such as it was, restored, he did not set out for the chase with such an elan as the day before; and, despite the sun-glory in his heart and veins, his hunting was this day less eager; he ate little, and from the first was thoughtful even to sadness. A second time he was defeated and disgraced! Was his courage nothing more than the play of the sunlight on his brain? Was he a mere ball tossed between the light and the dark? Then what a poor contemptible creature he was! But a third chance lay before him. If he failed the third time, he dared not foreshadow what he must then think of himself It was bad enough now—but then! Alas! it went no better. The moment the sun was down, he fled as if from a legion of devils. Seven times in all, he tried to face the coming night in the strength of the past day, and seven times he failed— failed with such increase of failure, with such a growing

Теперь он знает, что такое тьма, и встретит ее приход с тем же спокойствием и бесстрашием, как сейчас. И Фотоген снова сказал: «Посмотрим!» Когда солнце коснулось далекой, зубчатой гряды холмов, юноша стоял у подножия раскидистого бука: и не успело оно скрыться за горизонтом наполовину, как Фотоген задрожал, словно один из листьев позади него при первом вздохе ночного ветра. Как только сияющий диск исчез, юноша в ужасе помчался к долине, и страх его рос с каждой минутой. Презренный трус, он пробежал, промчался, кубарем скатился по склону холма, скорее упал, нежели нырнул в реку и, как и в первый раз, пришел в себя уже в саду, лежа на поросшем травою берегу. Фотоген открыл глаза, но не девичьи глаза заглянули в них; то были только звезды, затерянные в пустошах не знающей солнца Ночи — кошмарного архиврага, коему он снова бросил вызов, но противостоять не смог. Наверное, девушка еще не вышла из воды? Он попытается заснуть, ибо двинуться не смеет, и, может быть, проснувшись, обнаружит, что голова его покоится на ее коленях, а над ним склоняется прекрасное смуглое лицо с бездонными синими глазами. Однако, пробудившись, Фотоген обнаружил, что по-прежнему покоится на траве, и хотя он вскочил на ноги, ощущая новый прилив храбрости, на охоту он отправился с меньшим рвением, чем накануне, и, несмотря на то, что жизненная сила солнца пульсировала в его сердце и венах, охотился в тот день без особого энтузиазма. Юноша почти ничего не ел, и задумчивость его граничила со скорбью. Во второй раз он побежден и опозорен! Неужели его отвага — не более, чем отблеск солнца в его же помыслах? Неужели он — только мяч, коим перебрасываются свет и тьма? Что за жалкое он создание! Но ведь есть еще и третья попытка. Если он и в третий раз оплошает — впрочем, лучше не загадывать, что он подумает о себе в таком случае! Ведь и сейчас все достаточно скверно — а уж тогда! Увы! — третья попытка тоже не увенчалась успехом.

sense of ignominy, overwhelming at length all the sunny hours and joining night to night, that, what with misery, self-accusation, and loss of confidence, his daylight courage too began to fade10, and at length, from exhaustion, from getting wet, and then lying out of doors all night, and night after night,—worst of all, from the consuming of the deathly fear, and the shame of shame, his sleep forsook him, and on the seventh morning, instead of going to the hunt, he crawled into the castle, and went to bed. The grand health, over which the witch had taken such pains, had yielded, and in an hour or two he was moaning and crying out in delirium.

XVI. An evil nurse

Watho was herself ill, as I have said, and was the worse tempered; and, besides, it is a peculiarity of witches, that what works in others to sympathy, works in them to repulsion. Also, Watho had a poor, helpless, rudimentary spleen of a conscience left, just enough to make her uncomfortable, and therefore more wicked. So, when she heard that Photogen was ill, she was angry. Ill, indeed! after all she had done to saturate him with the life of the system, with the solar might itself! he was a wretched failure, the boy! And because he was her failure, she was annoyed with him, began to dislike him, grew to hate him. She looked on him as a painter might upon a picture, or a poet upon a poem, which he had only succeeded in getting into an irrecoverable mess. In the hearts of witches, love and hate lie close together, and often tumble over each other. And whether it was that her failure with Photogen foiled also her plans in regard to Nycteris, or that her illness made her yet more of a devil's wife, certainly Watho now got sicke of the girl too, and hated to know her about the castle. She was not too ill, however, to go to poor Photogen's room and torment him. She told him she hated him like a serpent, and hissed like one as she said it, looking very sharp

Едва солнце село, Фотоген обратился в бегство, словно за ним гнались легионы демонов. Семь раз пытался Фотоген устоять перед наступлением ночи, набравшись сил минувшим днем, и семь раз терпел неудачу — каждый раз все более позорную, и растущее чувство стыда со временем затмило все солнечные часы и соединило ночь с ночью, так что муки уязвленного самолюбия, вечные самообвинения, утрата уверенности в себе лишили Фотогена и дневной храбрости тоже. В конце концов, от переутомления, от того, что, вымокнув до нитки в реке, юноша проводил ночь за ночью на открытом воздухе, и, главное, изнывая под гнетом смертельного страха и жгучего стыда, Фотоген не смог заснуть, и на седьмое утро, вместо того, чтобы поехать на охоту, он пробрался в замок и лег в постель. Железное здоровье, ради которого ведьма затратила столько сил, было подорвано: спустя час-другой юноша метался и стонал в горячечном бреду.

XVI. Злобная сиделка

Как я уже упоминал, Уэйто сама была больна и пребывала в прескверном расположении духа; кроме того, такова особенность всех ведьм: то, что в других пробуждает сочувствие, в ведьмах пробуждает лишь отвращение. Кроме того, у Уэйто еще сохранились жалкие, беспомощные зачатки угрюмой совести, — ровно столько, чтобы ведьма почувствовала себя неуютно — и, в результате, разозлилась еще больше. Засим, прослышав, что Фотоген болен, Уэйто пришла в ярость. Тоже мне, болен! — после того, как она столько всего сделала, чтобы насытить его жизнью вселенной, искрящейся солнечной мощью! Жалкий неудачник, вот он кто, этот мальчишка! А поскольку Фотоген был ее неудачей, ведьма негодовала на юношу, преисполнилась к нему неприязни и со временем возненавидела. Она взирала на него так, как художник посмотрит на полотно или

in the nose and chin, and flat in the forehead. Photogen thought she meant to kill him, and hardly ventured to take anything brought him. She ordered every ray of light to be shut out of his room; but by means of this he got a little used to the darkness. She would take one of his arrows, and now tickle him with the feather end of it, now prick him with the point till the blood ran down. What she meant finally I cannot tell, but she brought Photogen speedily to the determination of making his escape from the castle: what he should do then he would think afterwards. Who could tell but he might find his mother somewhere beyond the forest! If it were not for the broad patches of darkness that divided day from day, he would fear nothing! But now, as he lay helpless in the dark, ever and anon would come dawning through it the face of the lovely creature who on that first awful night nursed him so sweetly: was he never to see her again? If she was, as he had concluded, the nymph of the river, why had she not reappeared? She might have taught him not to fear the night, for plainly she had no fear of it herself! But then, when the day came, she did seem frightened:—why was that, seeing there was nothing to be afraid of then? Perhaps one so much at home in the darkness, was correspondingly afraid of the light! Then his selfish joy at the rising of the sun, blinding him to her condition, had made him behave to her, in ill return for her kindness, as cruelly as Watho behaved to him! How sweet and dear and lovely she was! If there were wild beasts that came out only at night, and were afraid of the light, why should there not be girls too, made the same way—who could not endure the light, as he could not bear the darkness? If only he could find her again! Ah, how differently he would behave to her! But alas! perhaps the sun had killed her—melted her—burned her up!—dried her up—that was it, if she was the nymph of the river!

поэт на стихотворение, которое сам же безнадежно испортил. В сердцах ведьм любовь и ненависть соседствуют рядом и зачастую сталкиваются. И потому ли, что неудача с Фотогеном опрокинула ее замыслы касательно Никтерис, или потому, что недуг еще усилил в ней дьявольское начало, но только теперь ведьме опротивела и девушка. Самая мысль о том, что Никтерис находится в замке, приводила Уэйто в ярость. Однако же не настолько она была больна, чтобы не пойти в комнату злосчастного Фотогена и не помучить его. Ведьма объявила больному, что ненавидит его хуже змеи, и, как змея, шипела при этом; нос и подбородок ее заострились, а лоб казался необычайно плоским. Фотоген решил, что Уэйто вознамерилась убить его, и почти ничего не ел из того, что ему приносили. Ведьма приказала зашторить все окна, чтобы ни один луч света не проник в спальню больного, однако посредством этого юноша немного привык к темноте. Уэйто брала одну из его стрел, и то щекотала юношу оперенным концом, то покалывала острием, покуда на коже не выступала кровь. Какие замыслы она вынашивала, сказать не могу, однако Фотоген очень скоро вознамерился бежать из замка — а что делать дальше, об этом он подумает после. Может быть, где-то за пределами леса он отыщет свою мать! Если бы не широкие полосы тьмы, отделявшие один день от другого, он бы ничего не боялся! Но теперь, пока юноша лежал беспомощным в темноте, из мрака то и дело возникало лицо прелестного создания, что в первую, кошмарную ночь так ласково выхаживало его: неужели он никогда больше ее не увидит? Если, как ему подумалось, она — речная нимфа, то почему она не пришла снова? Она могла бы научить его не бояться ночи, потому что она-то явно не испытывала ни малейшего страха! Но ведь когда наступил день, она словно бы испугалась — почему, ежели тогда пугаться было нечего! Может быть, та, которой так уютно во тьме, боится света! Тогда, на восходе солнца, ослепленный эгоистичной радостью, он не дал себе

XVII. Watho's wolf

From that dreadful morning Nycteris had never got to be herself again. The sudden light had been almost death to her; and now she lay in the dark with the memory of a terrific sharpness—a something she dared scarcely recall, lest the very thought of it should sting her beyond endurance. But this was as nothing to the pain which the recollection of the rudeness of the shining creature whom she had nursed through his fear caused her; for, the moment his suffering passed over to her, and he was free, the first use he made of his returning strength had been to scorn her! She wondered and wondered; it was all beyond her comprehension. Before long, Watho was plotting evil against her. The witch was like a sick child weary of his toy: she would pull her to pieces, and see how she liked it. She would set her in the sun, and see her die, like a jelly from the salt ocean cast out on a hot rock. It would be a sight to soothe her wolf-pain. One day, therefore, a little before noon, while Nycteris was in her deepest sleep, she had a darkened litter brought to the door, and in that she made two of her men carry her to the plain above. There they took her out, laid her on the grass, and left her. Watho watched it all from the top of her high tower, through her telescope; and scarcely was Nycteris left, when she saw her sit up, and the same moment cast herself down again with her face to the ground. "She’ll have a sunstroke." said Watho, "and that’ll be the end of her." Presently, tormented by a fly, a huge-humped buffalo, with great shaggy mane, came galloping along, straight for where she lay. At sight of the thing on the grass, he started, swerved yards aside, stopped dead, and then came slowly up, looking malicious. Nycteris lay quite still, and never even saw the animal. "Now she'll be trodden to death!" said Watho. "That's the way those creatures do." When the buffalo reached her, he sniffed at her all over,

труда заметить состояние девушки и повел себя по отношению к ней с той же жестокостью, с какой обращалась с ним Уэйто — отплатил злом за добро! Какая она была нежная, милая, прелестная! Если есть на свете дикие звери, что выходят только по ночам и боятся света, почему бы не быть и девушкам, созданным по тому же закону — девушкам, которые не переносят света, как он не переносит тьмы! Если бы ему удалось отыскать ее снова! Он повел бы себя иначе — совершенно иначе! Но увы! — может статься, солнце ее убило — растопило — иссушило — сожгло! — а ведь наверняка так, если она и впрямь — речная нимфа!

XVII. Волк Уэйто

После того страшного утра Никтерис так и не пришла в себя до конца. Внезапная вспышка света едва не убила девушку; и теперь она лежала во тьме, терзаясь воспоминанием о пронзительной боли — и не смея вызывать ее в памяти, ибо самая мысль о ней жгла бедняжку непереносимо. Однако эта боль не шла ни в какое сравнение с той мукой, что причиняло воспоминание о грубости сверкающего создания: его, объятого страхом, она пестовала всю ночь, но едва его страдания передались ей, первое, для чего он воспользовался вернувшейся силой — это чтобы зло высмеять ее! Девушка недоумевала и дивилась; все это было выше ее разумения. Очень скоро Уэйто задумала недоброе. Ведьма походила на капризного ребенка, которому наскучила игрушка: она готова была разорвать девушку на куски и посмотреть, что из этого выйдет. Она решила поместить Никтерис на солнце и полюбоваться, как та умрет, словно медуза из соленого океана, выброшенная на раскаленную скалу. Это зрелище утишит боль, причиняемую волком. Засим, однажды, незадолго до полудня, пока Никтерис спала самым крепким сном, ведьма приказала подать к дверям занавешенный паланкин и

and went away; then came back, and sniffed again; then all at once went off as if a demon had him by the tail. Next came a gnu, a more dangerous animal still, and did much the same; then a gaunt wild boar. But no creature hurt her, and Watho was angry with the whole creation. At length, in the shade of her hair, the blue eyes of Nyc-teris began to come to themselves a little, and the first thing they saw was a comfort. I have told already how she knew the night-daisies, each a sharp-pointed little cone with a red tip; and once she had parted the rays of one of them, with trembling fingers for she was afraid she was dreadfully rude, and perhaps was hurting it; but she did want, she said to herself, to see what secret it carried so carefully hidden; and she found its golden heart. But now, right under her eyes, inside the veil of her hair, in the sweet twilight of whose blackness she could see it perfectly, stood a daisy with its red tip opened wide into a carmine ring, displaying its heart of gold on a platter of silver. She did not at first recognize it as one of those cones come awake, but a moment's notice revealed what it was. Who then could have been so cruel to the lovely little creature, as to force it open like that, and spread it heart-bare to the terrible death-lamp? Whoever it was, it must be the same that had thrown her out there to be burned to death in its fire! But she had her hair, and could hang her head, and make a small sweet night of her own about her! She tried to bend the daisy down and away from the sun, and to make its petals hang about it like her hair, but she could not. Alas! it was burned and dead already! She did not know that it could not yield to her gentle force because it was drinking life, with all the eagerness of life, from what she called the death-lamp. Oh, how the lamp burned her! But she went on thinking—she did not know how; and by and by began to reflect that, as there was no roof to the room except that in which the great fire went rolling about, the little Red-tip must have seen the lamp a thousand times, and must know it quite well! and it had not killed it! Nay, thinking about it farther, she began to ask the question

велела двум своим лакеям доставить девушку на равнину. Там ее, по-прежнему спящую, извлекли из паланкина, уложили на траву и оставили. Уэйто наблюдала за происходящим с вершины своей сторожевой башни с помощью телескопа: едва Никте-рис предоставили самой себе, как девушка села — и в следующее мгновение ничком бросилась на землю, пряча лицо в траве.

— Ее поразит солнечный удар, — заметила Уэйто, — этим все и закончится. Очень скоро на равнине показался огромный горба-тыи буйвол с густой и косматой гривои: спасаясь от навязчивой мухи, он во весь опор мчался в сторону Никтерис. При виде лежащей девушки зверь прянул в сторону, отбежал на несколько ярдов, остановился, а затем медленно двинулся к ней с видом, ничего доброго не предвещающим. Никтерис замерла неподвижно: она не видела зверя.

— Теперь ее затопчут до смерти! — молвила Уэйто. — От этих тварей ничего иного ждать не приходится. Подойдя совсем близко, буйвол обнюхал тело и ушел; затем вернулся и снова принюхался, и вдруг развернулся и поскакал прочь, словно демон схватил его за хвост. Затем появилась антилопа-гну, животное еще более опасное, и поступила примерно так же, а затем — тощий дикий кабан. Но ни одно существо не причинило девушке вреда, и Уэйто вознегодовала на весь сотворенный мир. Наконец, в тени распущенных волос, синие глаза Никтерис слегка пообвыклись, и первое, что они увидели, явилось для них утешением. Я уже рассказывал, какими Никтерис знала ночные маргаритки: каждая была для нее крохотным заостренным конусом с алым кончиком. Однажды девушка развела лучики одного цветка дрожащими пальцами, опасаясь, что поступает ужасно невоспитанно, и, может быть, причиняет бедняжке боль, однако ей ужасно хотелось узнать, что за тайна сокрыта в цветке столь надежно; так девушка обнару- жила золотое сердечко. Но сейчас, прямо перед ее глазами, внутри завесы волос, росла распустившаяся маргаритка: алый кончик раскрылся в карминно-красное колечко, являя взгляду золоченое сердце на серебряном блюдечке. В ласковом сумраке черных прядей Никтерис ясно различала каждую мельчайшую подробность. Девушка не сразу узнала в ней пробудившийся к жизни конус, но спустя мгновение поняла, что это. Кто же так жесток к бедному созданию, что насильно открыл его и выставил золотое сердечко испепеляющим лучам смертоносной лампы? Кто бы то ни был, надо думать, он же бросил здесь и ее, Никтерис — сгореть заживо в жарком огне! Но у нее есть волосы, она может наклонить голову и создать вокруг себя небольшую ласковую ночь! Девушка попыталась пригнуть маргаритку к земле, подальше от солнца, и окутать ее лепестками, словно волосами, но не смогла. Увы! — цветочек, должно быть, уже сгорел и мертв! Никтерис не подозревала, что маргаритка противится ее ласковой настойчивости, потому что с присущей жизни жаждой пьет жизнь вместе со светом того, что Никтерис называла смертоносной лампой. О, как жгла девушку эта лампа! Но Никтерис продолжала размышлять — сама не зная, как ей это удается; и со временем вспомнила, что, поскольку в огромной комнате нет иной крыши, нежели та, по которой катится огненный шар, крохотный Алый Венчик, должно быть, видел эту лампу тысячу раз и отлично с ней знаком! И лампа его не убила! Раздумывая дальше, девушка задалась вопросом: может быть, нынешнее состояние цветка более совершенно? Ведь теперь не только целое кажется совершенством (так было и раньше), но каждая отдельная деталь являет свое собственное, неповторимое совершенство, что позволяет ей слиться с остальными в высшем совершенстве единого целого. Цветок — он же сам по себе лампа! Золотое сердечко — это свет, а серебряный ободок — алебастровый абажур, искусно расколотый и широко раскрытый, чтобы явить взгляду таящееся внутри вели-

whether this, in which she now saw it, might not be its more perfect condition. For not only now did the whole seem perfect, as indeed it did before, but every part showed its own individual perfection as well, which perfection made it capable of combining with the rest into the higher perfection of a whole. The flower was a lamp itself! The golden heart was the light, and the silver border was the alabaster globe, skilfully broken, and spread wide to let out the glory. Yes; the radiant shape was plainly its perfection! If, then, it was the lamp which had opened it into that shape, the lamp could not be unfriendly to it, but must be of its own kind, seeing it made it perfect! And again, when she thought of it, there was clearly no little resemblance between them. What if the flower then was the little great-grandchild of the lamp, and he was loving it all the time? And what if the lamp did not mean to hurt her, only could not help it? The red tips looked as if the flower had some time or other been hurt: what if the lamp was making the best it could of her—opening her out somehow like the flower? She would bear it patiently, and see. But how coarse the colour of the grass was! Perhaps, however, her eyes not being made for the bright lamp, she did not see them as they were! Then she remembered how different were the eyes of the creature that was not a girl and was afraid of the darkness! All, if the darkness would only come again, all arms, friendly and soft everywhere about her! She would wait and wait, and bear, and be patient. She lay so still that Watho did not doubt she had fainted. She was pretty sure she would be dead before the night came to revive her.

XVIII. Refuge

Fixing her telescope on the motionless form, that she might see it at once when the morning came, Watho went down from the tower to Photogen room. He was much better by this time, and before she left him, he had re-

чие. Да, лучезарная ипостась — это само совершенство! Так если именно лампа раскрыла цветок, придав ему эту форму, не может быть, чтобы лампа испытывала к нему неприязнь; они, должно быть, сродни — ведь лампа сделала цветок совершенством! Снова и снова возвращаясь к этой мысли, девушка убеждалась: сходство меж ними и впрямь немалое. Что, если цветок — маленький правнук лампы, и лампа его неизменно любит? И что, если лампа вовсе не хотела причинить ей, Ник-терис, боль, просто иначе нельзя? Алые кончики лепестков словно опалены, как если бы и цветку однажды довелось страдать: что, если лампа и ее, Никтерис, стремится сделать лучше, открывает ее, как цветок? Надо потерпеть и поглядеть, что будет. Какой резкий оттенок у травы! Но, может быть, ее глаза не приспособлены к сиянию яркой лампы, и потому она видит все в ложном свете! Тут Никтерис вспомнила, как отличались от ее глаз глаза того создания, которое не было девушкой и боялось темноты. Ах, если бы пришла тьма и заключила ее в приветные, мягкие, вездесущие объятия! Она подождет, подождет сколько нужно, потерпит и смолчит! Никтерис лежала без движения, и Уэйто сочла, что та лишилась чувств. Ведьма не сомневалась: ее подопечная умрет еще до того, как настанет ночь, способная оживить ее.

XVIII. Спасение

Наведя телескоп на безжизненное тело, чтобы с утра сразу же его обнаружить, Уэйто спустилась с башни и направилась в комнату Фотогена. К тому времени юноше стало заметно лучше, и еще до того, как ведьма ушла, он твердо решил бежать из замка той же ночью. Тьма, безусловно, ужасна, но Уэйто еще ужаснее, чем тьма, а днем бежать невозможно. Так что, как только в доме все стихло, юноша потуже затянул пояс, подвесил

solved to leave the castle that very night. The darkness was terrible indeed, but Watho was worse than even the darkness, and he could not escape in the day. As soon, therefore, as the house seemed still, he tightened his belt, hung to it his hunting-knife, put a flask of wine and some bread in his pocket, and took his bow and arrows. He got from the house, and made his way at once up to the plain. But what with his illness, the terrors of the night, and his dread of the wild beasts, when he got to the level he could not walk a step further, and sat down, thinking it better to die than to live. In spite of his fears, however, sleep contrived to overcome him, and he fell at full length on the soft grass. He had not slept long when he woke with such a strange sense of comfort and security, that he thought the dawn at least must have arrived. But it was dark night about him. And the sky—no, it was not the sky, but the blue eyes of his naiad looking down upon him! Once more he lay with his head in her lap, and all was well, for plainly the girl feared the darkness as little as he the day. "Thank you," he said. "You are like live armour to my heart; you keep the fear off me. I have been very ill since then. Did you come up out of the river when you saw me cross?" "I don't live in the water," she answered. "I live under the pale lamp, and I die under the bright one." "All, yes! I understand now," he returned, "I would not have behaved as I did last time if I had understood; but I thought you were mocking me; and I am so made that I cannot help being frightened at the darkness. I beg your pardon for leaving you as I did, for, as I say, I did not understand. Now I believe you were really frightened. Were you not?" "I was, indeed," answered Nycteris, "and shall be again. But why you should be, I cannot in the least understand. You must know how gentle and sweet the darkness is, how kind and friendly, how soft and velvety! It holds you to its bosom and loves you. A little while ago, I lay faint and dying under your hot lamp.—What is it you call it?"

к нему охотничий нож, положил в карман флягу с вином и немного хлеба, и вооружился луком и стрелами. А затем выбрался из замка и поспешил подняться на равнину. Однако в силу недуга, и ночных кошмаров, и ужаса перед дикими зверями, едва Фотоген ступил на ровное плато, он не смог сделать дальше и шагу и опустился на землю, думая, что лучше умереть, чем жить. Но сон оказался сильнее страха и вскоре сморил-таки юношу, и он растянулся на траве. Проспал он недолго, и проснулся с таким странным ощущением уюта и безопасности, словно по меньшей мере наступил рассвет. Однако вокруг царила ночь. И небо... нет, не небо, но синие глаза его наяды глядели на юношу сверху вниз. Снова голова Фотогена покоилась на коленях девушки и все было хорошо: ведь девушка явно боялась ночи так же мало, как он — дня.

— Спасибо, — проговорил Фотоген, — ты — словно живая броня для моего сердца, ты отгоняешь от меня страх. Со времени нашей встречи я был очень болен. Ты вышла из реки и поднялась сюда, заметив, как я перебирался на тот берег?

— Я живу не в воде, — отозвалась Никтерис. — Я живу под бледной лампой, а под яркой — умираю.

— Ах, теперь я все понимаю! — воскликнул юноша. — Я бы не стал вести себя так, как в прошлый раз, если бы осознал, что происходит; но я решил, что ты потешаешься надо мной, а я так устроен, что не могу не бояться тьмы. Прости меня за то, что я тебя покинул — говорю тебе, я ровным счетом ничего не понимал. Теперь мне кажется, что ты и впрямь испугалась: так?

— Так, — отвечала Никтерис, — и испугаюсь снова. Но чего боишься ты, мне непонятно. Погляди, как нежна и ласкова тьма, как добра и приветлива, какая она мягкая и бархатистая! Тьма привлекает тебя к груди и любит тебя. Совсем недавно я лежала, слабая и умирающая, под твоей жаркой лампой. Как ты ее зовешь?

— Солнце, — пробормотал Фотоген. — Хотелось бы мне, чтобы оно поторопилось!

"The sun," murmured Photogen: "how I wish he would make haste!" "Ah! do not wish that. Do not, for my sake, hurry him. I can take care of you from the darkness, but I have no one to take care of me from the light.—As I was telling you, I lay dying in the sun. All at once 1 drew a deep breath. A cool wind came and ran over my face. 1 looked up. The torture was gone, for the death-lamp itself was gone. I hope he does not die and grow brighter yet. My terrible headache was all gone, and my sight was come back. 1 felt as if I were new made. But I did not get up at once, for I was tired still. The grass grew cool about me, and turned soft in colour. Something wet came upon it, and it was now so pleasant to my feet, that I rose and ran about. And when I had been running about a long time, all at once I found you lying, just as I had been lying a little while before. So 1 sat down beside you to take care of you, till your life—and my death-should come again." "How good you are, you beautiful creature!—Why, you forgave me before ever I asked you!" cried Photogen. Thus they fell a-talking, and he told her what he knew of his history, and she told him what she knew of hers, and they agreed they must get away from Watho as far as ever they could. "And we must set out at once," said Nyctoris. "The moment the morning comes," returned Photogen. "We must not wait for the morning," said Nycteris, "for then I shall not be able to move, and what would you do the next night? Besides, Watho sees best in the daytime. Indeed, you must come now, Photogen.—You must." "1 can not; I dare not," said Photogen. "I cannot move. If I but lift my head from your lap, the very sickness of terror seizes me." "I shall be with you," said Nycteris soothingly. "I will take care of you till your dreadful sun comes, and then you may leave me, and go away as fast as you can. Only please put me in a dark place first, if there is one to be found." "I will never leave you again, Nycteris," cried Photogen.

— Ах, не желай этого! Не торопи его, ради меня. Я могу охранить тебя от темноты, но у меня нет никого, кто бы защитил меня от света. Говорю тебе: под солнцем я умирала. И вдруг я глубоко вздохнула. Лицо мое овеял прохладный ветерок. Я подняла взгляд. Пытка кончилась, потому что смертоносная лампа исчезла. Надеюсь, она не умерла и не сделалась еще ярче. Невыносимая головная боль стихла, и зрение ко мне вернулось. Я почувствовала, словно заново родилась на свет. Но встала я не сразу, ибо была измучена. Но вот трава сделалась прохладной, и цвет ее утратил былую резкость. На травинках выступило что-то влажное, и теперь ногам стало так приятно, что я вскочила и принялась бегать взад-вперед. Я бегала долго, и вдруг нашла тебя лежащим на земле — точно так же, как недавно лежала я. Так что я села рядом, поберечь тебя до тех пор, пока не вернется твоя жизнь — и моя смерть.

— Какая ты хорошая, о прекрасное создание! Да ты простила меня еще до того, как я попросил об этом! — воскликнул Фотоген. Так они разговорились, и юноша рассказал ей то, что знал о себе и своей жизни, а она рассказала ему то, что знала о себе, и оба сошлись на том, что следует бежать от Уэйто как можно дальше.

— Должно отправиться в путь немедленно, — проговорила Никтерис.

— Как только наступит утро, — заверил Фотоген.

— Нельзя ждать утра, — возразила девушка, — ведь тогда я не смогу двигаться, а что ты станешь делать следующей ночью? Кроме того, Уэйто видит лучше при дневном свете. Право же, надо идти сейчас, Фотоген. Верь мне: так надо.

— Я не могу, я не смею, — отозвался юноша. — Я не в силах двинуться. Едва я приподнимаю голову от твоих колен, тошнотворный ужас накатывает на меня с новой силой.

— Я буду с тобой, — успокоила Никтерис. — Я позабочусь о тебе до тех пор, пока не взойдет твое ужасное

"Only wait till the sun comes, and brings me back my strength, and we will go away together, and never, never part any more." "No, no," persisted Nycteris: "we must go now. And you must learn to be strong in the dark as well as in the day, else you will always be only half brave. I have begun already— not to fight your sun, but to try to get at peace with him, and understand what he really is, and what he means with me—whether to hurt me or to make the best of me. You must do the same with my darkness." "But you don't know what mad animals there are away there towards the south," said Photogen. "They have huge green eyes, and they would eat you up like a bit of celery, you beautiful creature!" "Come, come! you must," said Nycteris, "or I shall have to pretend to leave you, to make you come. I have seen the green eyes you speak of, and I will take care of you from them." "You! How can you do that? If it were day now, I could take care of you from the worst of them. But as it is, I can't even see them for this abominable darkness. I could not see your lovely eyes but for the light that is in them; that lets me see straight into heaven through them. They are windows into the very heaven beyond the sky. I believe they are the very place where the stars are made." "You come then, or I shall shut them," said Nycteris, "and you shan't see them any more till you are good. Come. If you can’t see the wild beasts, I can." "You can! and you ask me to come!" cried Photogen. "Yes," answered Nycteris. "And more than that, I see them long before they can see me, so that I am able to take care of you." "But how?" persisted Photogen. "You can't shoot with bow and arrow, or stab with a hunting-knife." "No, but I can keep out of the way of them all. Why, just when I found you, I was having a game with two or three of them at once. I see, and scent them too, long before they are near me—long before they can see or scent me."

солнце, а потом можешь меня оставить и поскорее уити. Только, пожалуйста, сперва отведи меня в какое-нибудь темное место, если такое найдется.

— Я никогда не покину тебя, Никтерис, — воскликнул Фотоген. — Только подожди немного: встанет солнце, вернет мне силу, и мы уйдем отсюда вместе и никогда, никогда больше не расстанемся.

— Нет, нет, — настаивала Никтерис, — идти надо сейчас. А ты должен научиться быть сильным в темноте, равно как и при свете дня, иначе ты навсегда останешься храбрецом только наполовину. Я уже начала — я не восстаю против твоего солнца, но стараюсь примириться с ним и понять, что оно такое и чего от меня хочет — причинить мне боль или сделать меня лучше. Ты должен так же поступить с моей тьмой.

— Но ты не знаешь, что за дикие твари живут там, к югу, — возражал Фотоген. — У них огромные зеленые глаза и они заглотят тебя, словно корешок сельдерея, дивное ты создание!

— Пойдем же, пойдем! — требовала Никтерис. — Или мне придется притвориться, будто я тебя бросаю, чтобы ты пошел за мной. Я видела зеленые глаза и я спасу тебя от них.

— Ты! Как тебе это удастся? Будь сейчас день, я бы защитил тебя от самого страшного зверя. Но сейчас, из-за этой мерзкой тьмы, я даже разглядеть их не в силах! Я бы и твоих прекрасных глаз не видел, если бы не заключенный в них свет: он позволяет мне заглянуть сквозь них прямо в небеса. О да, твои глаза — окна в небеса за пределами нашего неба. Думаю, в них-то и рождаются звезды.

— Так пойдем же, или я закрою глаза, и ты их больше не увидишь, пока не станешь паинькой, — улыбнулась Никтерис. — Идем. Ты не видишь диких зверей, а я вот вижу.

— Ты видишь! И зовешь меня с собой! — воскликнул Фотоген.

— Да, — отвечала Никтерис. — И, более того, я вижу

"You don’t see or scent any now, do you?" said Photogen, uneasily, rising on his elbow. "No—none at present. I will look," replied Nycteris, and sprang to her feet. "Oh, oh! do not leave me—not for a moment," cried Photogen, straining his eyes to keep her face in sight through the darkness. "Be quiet, or they will hear you," she returned. "The wind is from the south, and they cannot scent us. I have found out all about that. Ever since the dear dark came, I have been amusing myself with them, getting every now and then just into the edge of the wind, and letting one have a sniff of me." "Oh, horrible!" cried Photogen. "I hope you will not insist on doing so any more. What was the consequence?" "Always, the very instant, he turned with flashing eyes, and bounded towards me—only he could not see me, you must remember. But my eyes being so much better than his, 1 could see him perfectly well, and would run away round him until I scented him, and then I knew he could not find me anyhow. If the wind were to turn, and run the other way now, there might be a whole army of them down upon us, leaving no room to keep out of their way. You had better come.” She took him by the hand. He yielded and rose, and she led him away. But his steps were feeble, and as the night went on, he seemed more and more ready to sink. "Oh dear! I am so tired! and so frightened!" he would say. "Lean on me," Nycteris would return, putting her arm round him, or patting his cheek. "Take a few steps more. Every step away from the castle is clear gain. Lean harder on me. I am quite strong and well now." So they went on. The piercing night-eyes of Nycteris descried not a few pairs of green ones gleaming like holes in the darkness, and many a round she made to keep far out of their way; but she never said to Photogen she saw them. Carefully she kept him off the uneven places, and on the

их задолго до того, как они углядят меня, так что я охраню тебя.

— Но как? — настаивал Фотоген. — Ты не умеешь ни стрелять из лука, ни наносить удары охотничьим ножом!

— Нет, но я умею держаться от них подальше. Послушай, как раз когда я нашла тебя, я играла сразу с двумя-тремя зверюгами. Я их вижу и чую задолго до того, как они подберутся ко мне совсем близко — задолго до того, как они увидят или учуют меня!

— А сейчас ты ведь никого не видишь и не чуешь? — встревоженно переспросил Фотоген, приподнимаясь на локте.

— Нет, никого. Впрочем, сейчас посмотрю, — отвечала Никтерис, легко вскакивая на ноги.

— Ох, нет, нет! Не оставляй меня — ни на минуту не оставляй! — закричал Фотоген, изо всех сил напрягая зрение, чтобы не потерять во тьме ее лицо.

— Тише, или они услышат тебя, — отозвалась девушка. ~ Ветер дует с юга, и учуять нас они не могут. Я это уже поняла. С тех самых пор, как сгустилась милая тьма, я забавлялась с ними: то и дело чуть-чуть подставлю руку ветру, чтобы какой-нибудь хищник меня унюхал!

— Ох, жуть! — воскликнул Фотоген. — Надеюсь, больше тебе это не приходит в голову? Чем это заканчивалось?

— Всегда одним и тем же. Сей же миг хищник оборачивался, глаза его вспыхивали, и зверь мчался прямо на меня — только ты ведь помнишь, что видеть меня он не мог. Но мои глаза куда зорче, его-то я видела превосходно и обегала зверя кругом, пока не почую его — а тогда я знала, что он меня ни за что не найдет. Вот если бы ветер переменился и подул в другую сторону, целая стая ринулась бы на нас и деться нам было бы некуда. Так что лучше пойдем. Девушка взяла его за руку. Фотоген уступил и поднялся на ноги, и Никтерис повела его прочь. Но ступал

softest and smoothest of the grass, talking to him gently all the way as they went—of the lovely flowers and the stars— how comfortable the flowers looked, down in their green beds, and how happy the stars up in their blue beds! When the morning began to come, he began to grow better, but was dreadfully tired with walking instead of sleeping, especially after being so long ill. Nycteris too, what with supporting him, what with growing fear of the light which was beginning to ooze out of the east, was very tired. At length, both equally exhausted, neither was able to help the other. As if by consent they stopped. Embracing each the other, they stood in the midst of the wide grassy land, neither of them able to move a step, each supported only by the leaning weakness of the other, each ready to fall if the other should move. But while the one grew weaker still, the other had begun to grow stronger. When the tide of the night began to ebb, the tide of the day began to flow; and now the sun was rushing to the horizon, borne upon its foaming billows. And ever as he came, Photogen revived. At last the sun shot up into the air, like a bird from the hand of the Father of Lights. Nycteris gave a cry of pain, and hid her face in her hands. "Oh me!" she sighed; "I am so frightened! The terrible light stings so!" But the same instant, through her blindness, she heard Photogen give a low exultant laugh, and the next felt herself caught up: she who all night long had tended and protected him like a child, was now in his arms, borne along like a baby, with her head lying on his shoulder. But she was the greater, for, suffering more, she feared nothing.

юноша с трудом, и по мере того, как шли часы, силы все больше оставляли его.

— Ох, я так устал! И мне так страшно! — говорил он.

— Обопрись на меня, — велела Никтерис, обнимая юношу за плечи или поглаживая по щеке. — Ну, еще несколько шагов. Ведь каждый шаг прочь от замка — это шаг к спасению. Обопрись, не бойся. Сейчас я сильная и чувствую себя лучше некуда. Так беглецы шли вперед. Зоркие ночные глаза Никтерис различали не одну пару зеленых глаз, прорезавших тьму, и девушка частенько избирала кружные пути, чтобы обойти их далеко стороной, но ни разу не помянула про них Фотогену. Она осторожно вела юношу по самой мягкой, самой нежной траве, избегая рытвин и выбоин, и ласково разговаривая с ним по пути — о прелестных цветах и звездах — о том, как уютно цветам на их зеленом ложе и как счастливы звезды там, высоко, на ложе синевы! С приближением утра юноша приободрился, однако он безмерно устал, пройдя столь долгий путь, вместо того, чтобы спать, тем более после затянувшейся болезни. И Никтерис тоже притомилась — оттого, что всю дорогу поддерживала своего спутника, и еще из-за растущего страха перед светом, что уже забрезжил на востоке. Наконец, оба в равной мере изнемогли, и ни один уже не мог помочь другому. Словно сговорившись, беглецы остановились. Обнявшись, стояли они посреди бескрайней, поросшей травою равнины, ни один не смог бы сделать и шагу и находил опору только в слабости другого; стоило одному пошевелиться, и вторая бы не удержалась на ногах. Но по мере того, как одна слабела, другой набирался сил. Ночь шла на убыль, и день вступал в свои права; солнце уже взмывало к горизонту на пенном гребне светоносного прибоя. С приходом солнца Фотоген воскресал к жизни. И вот, наконец, солнце воспарило к небесам, словно птица — от руки Отца Света. Никтерис вскрикнула от боли и спрятала лицо в ладонях.

XIX. The werewolf

At the very moment when Photogen caught up Nycteris, the telescope of Watho was angrily sweeping the table-land. She swung it from her in rage, and running to her room, shut herself up. There she anointed herself from top to toe with a certain ointment; shook down her long red hair, and tied it round her waist; then began to dance, whirling round and round faster and faster, growing angrier and angrier, until she was foaming at the mouth with fury. When Falca went looking for her, she could not find her anywhere. As the sun rose, the wind slowly changed and went round, until it blew straight from the north. Photogen and Nycteris were drawing near the edge of the forest, Photogen still carrying Nycteris, when she moved a little on his shoulder uneasily, and murmured in his ear, "I smell a wild beast—that way, the way the wind is coming." Photogen turned, looked back towards the castle, and saw a dark speck on the plain. As he looked, it grew larger: it was coming across the grass with the speed of the wind. It came nearer and nearer. It looked long and low, but that might be because it was running at a great stretch. He set Nycteris down under a tree, in the black shadow of its hole, strung his bow, and picked out his heaviest, longest, sharpest arrow. Just as he set the notch on the string, he saw that the creature was a tremendous wolf, rushing straight at him. He loosened his knife in its sheath, drew another arrow half-way from the quiver, lest the first should fail, and took his aim— at a good distance, to leave time for a second chance. He shot. The arrow rose, flew straight, descended, struck the beast, and started again into the air, doubled like a letter V. Quickly Photogen snatched the other, shot, cast his bow from him, and drew his knife. But the arrow was in the brute's chest, up to the feather; it tumbled heels over head with a great thud of its back on the earth, gave a groan, made a struggle or two, and lay stretched out motionless. "fve killed il, Nycteris," cried Photogen. "It is a great red wolf."

— Ох, — вздохнула она, — мне так страшно! Грозный свет жжет меня! Но в тот же миг в слепоте своей она услышала, как Фотоген рассмеялся негромким, ликующим смехом, а в следующее мгновение почувствовала, как ее подхватили сильные руки: она, что всю ночь пестовала и оберегала юношу, словно дитя, теперь лежала в его объятиях, склонив голову ему на плечо, и он понес девушку словно ребенка. Однако Никтерис отличалась большей силой духа, ибо, страдая сильнее, она ничего не боялась.

XIX. Вервольф

В тот самый миг, когда Фотоген подхватил Никтерис, телескоп Уэйто яростно вращался, оглядывая равнину. Ведьма в гневе отбросила от себя прибор, побежала к себе в комнату и затворилась в ней. Там она умастила себя с головы до пят особой мазью, распустила длинные рыжие волосы и обвязала их вокруг талии; затем закружилась в танце, все убыстряя и убыстряя темп, приводя себя все в большее и большее исступление, пока на губах у ведьмы не выступила пена бешенства. Со временем Фалька принялась разыскивать госпожу, но той нигде не было. По мере того, как вставало солнце, ветер постепенно менялся и вскорости подул с севера. Фотоген и Никтерис приближались к опушке леса. Фотоген по-прежнему нес девушку на руках. Но вот она тревожно зашевелилась и шепнула юноше на ухо:

— Я чую дикого зверя — в той стороне, откуда дует ветер. Фотоген обернулся, поглядел в сторону замка и приметил на равнине темное пятнышко. Оно увеличивалось в размерах; оно скользило над травой со скоростью ветра. Оно неумолимо приближалось. Существо казалось длинным и приземистым — может быть, потому, что мчалось, вытянувшись в струнку. Юноша усадил

"Oh, thank you!" answered Nycteris feebly from behind the tree. "I was sure you would. I was not a bit afraid." Photogen went up to the wolf. It was a monster! But he was vexed that his first arrow had behaved so badly, and was the less willing to lose the one that had done him such good service: with a long and strong pull, he drew it from the brute's chest. Could he believe his eyes? There lay—no wolf, but Watho, with her hair tied round her waist! The foolish witch had made herself invulnerable, as she supposed, but had forgotten that, to torment Photogen therewith, she had handled one of his arrows. He ran back to Nycteris and told her. She studdered and wept, and would not look.

XX. All Is well

There was now no occasion to fly a step farther. Neither of them feared any one but Watho. They left her there, and went back. A great cloud came over the sun, and rain began to fall heavily, and Nycteris was much refreshed, grew able to see a little, and with Photogen's help walked gently over the cool, wet grass. They had not gone far before they met Fargu and the other huntsmen. Photogen told them he had killed a great red wolf, and it was Madam Watho. The huntsmen looked grave, but gladness shone through. "Then," said Fargu, "I will go and bury my mistress." But when they reached the place, they found she was already buried—in the maws of sundry11 birds and beasts which had made their breakfast of her. Then Fargu, overtaking them, would, very wisely, have Photogen go to the king, and tell him the whole story. But Photogen, yet wiser than Fargu, would not set out until he had married Nycieris; "for then," he said, "the king himself can't part us; and if ever two people couldn't do the one without the other, those two are Nycteris and I. She has got to teach me to be a brave man in the dark, and I have got

Никтерис под деревом в тени ствола, натянул лук и извлек самую массивную, самую длинную, самую острую стрелу. Уже вложив стрелу в тетиву, Фотоген разглядел врага: то гигантский волк несся прямо на него. Молодой охотник наполовину извлек из ножен нож, достал из колчана еще одну стрелу, на случай, если первая подведет, прицелился — на хорошем расстоянии, чтобы иметь возможность выстрелить снова, и спустил тетиву. Стрела взвилась в воздух, полетела точнехонько в цель, попала в зверя и снова взлетела в воздух, переломившись надвое. Фотоген тут же схватил вторую, выстрелил, отбросил лук и вытащил нож. Но вторая стрела впилась в грудь волка по самое оперение, зверь перекувырнулся через голову, с глухим стуком ударился о землю, застонал, забился в судорогах и распростерся недвижим.

— Я убил его, Никтерис, — воскликнул Фотоген. — Это огромный рыжий волк!

— Ох, спасибо! — слабо отозвалась Никтерис из-под дерева.

— Я знала, что ты справишься. Я ничуточки не боялась. Фотоген подошел к волку. То было сущее чудовище. Но юноша, раздосадованный нелепым поведением первой стрелы, не хотел потерять ту, что сослужила ему столь хорошую службу; резким рывком он вытащил дротик из груди зверя. И глазам своим не поверил. Перед ним лежал... нет, не волк, а Уэйто, с волосами, обвязанными вокруг талии! Глупая ведьма считала, что сделала себя неуязвимой, однако позабыла, что, мучая Фотогена, она прикасалась руками к одной из его стрел. Юноша бегом возвратился к Никтерис и рассказал ей все. Никтерис вздрогнула, разрыдалась и отказалась смотреть.

XX Счастливый конец

Бежать дальше было ни к чему. Ни один из них не боялся никого, кроме Уэйто. Они оставили тело лежать на равнине и двинулись обратно к замку. Огромная туча наползла на солнце и хлынул проливной дождь; Никтерис приободрилась, зрение отчасти вернулось к ней, и, опираясь на руку Фотогена, девушка тихо побрела по прохладной, влажной траве. Вскорости на пути им повстречался Фаргу и другие охотники. Фотоген рассказал им, что убил огромного рыжего волка, и это была мадам Уэйто. Охотники выслушали его с подобающей серьезностью, однако ликования скрыть не сумели.

— Я пойду и предам госпожу земле, — объявил Фаргу. Но на месте обнаружилось, что тело уже захоронено — в утробах всевозможных птиц и зверей, коим вздумалось позавтракать ведьмой. Тогда Фаргу, догнав молодых людей, весьма мудро посоветовал Фотогену отправиться к королю и рассказать ему все. Но Фотоген, оказавшийся еще мудрее Фаргу, не пожелал отправиться в путь, пока не женится на Никтерис, «ведь тогда, — говорил юноша, — сам король не сможет нас разлучить; а если двое когда-либо не могли жить друг без друга, то это Никтерис и я. Ей еще предстоит научить меня не терять мужества в темноте, а я должен оберегать ее до тех пор, пока она не привыкнет переносить солнечный зной и видеть, а не слепнуть в его лучах». Они поженились в тот же день. А на следующее утро вместе отправились к королю и поведали ему всю историю от начала и до конца. Но кого же они встретили при дворе, как не отца и мать Фотогена, обоих — в великой милости у короля и королевы! Аврора чуть не умерла от радости и всем рассказала о том, как Уэйто солгала и убедила ее в смерти новорожденного. Никто ничего не знал о родителях Никтерис, но когда Аврора узнала в лице прелестной девушки свои собственные лазурно-голубые глаза, сияющие сквозь ночь и тучи, странные мысли пришли ей в голову, и подумала она, что даже злые люди порою оказываются звеном,

to look after her until she can bear the heat of the sun, and he helps her to see, instead of blinding her." They were married that very day. And the next day they went together to the king, and told him the whole story. But whom should they find at the court but the father and mother of Photogen, both in high favour with the king and queen. Aurora nearly died for joy, and told them all how Watho had lied, and made her believe her child was dead. No one knew anything of the father or mother of Nyc-teris; but when Aurora saw in the lovely girl her own azure eyes shining through night, and its clouds, it made her think strange things, and wonder how even the wicked themselves may be a link to join together the good. Through Watho, the mothers, who had never seen each other, had changed eyes in their children. Tie king gave them the castle and lands of Watho, and there they lived and taught each other for many years that were not long. But hardly had one of them passed, before Nycleris had come to love the day best, because it was the clothing and crown of Photogen, and she saw that the day was greater than the night, and the sun more lordly than the moon; and Photogen had come to love the night best, because it was the mother and home of Nycteris. "But who knows," Nycteris would say to Photogen, "that, when we go out, we shall not go into a day as much greater than your day as your day is greater than my night?"

соединяющим людей добрых. Посредством Уэйто, ^матери, никогда друг друга не видевшие, обменялись глазами в детях. Король подарил новобрачным замок и земли Уэйто, и там они жили и учили друг друга на протяжении многих лет, пролетевших незаметно. Но еще не минул первый год, как Никтерис уже полюбила день больше ночи, ибо день был венцом и одеянием Фотогена, и убедилась, что день великолепнее ночи, и солнце благороднее луны. А Фотоген полюбил ночь больше дня, ибо в ночи Никтерис обрела мать и приют.

— Но кто знает, — говорила Никтерис Фотогену, — когда мы уйдем, не вступим ли мы в день настолько же более великолепный, чем твой день, насколько твой день великолепнее моей ночи?

Администрация сайта admin@envoc.ru
Вопросы и ответы
Joomla! - бесплатное программное обеспечение, распространяемое по лицензии GNU General Public License.