«Don’t tell your friend the thing your enemy shouldn’t be up to.» - He говори своему другу того, что не должен знать твой враг
 Tuesday [ʹtju:zdı] , 18 December [dıʹsembə] 2018

Тексты для чтения

Редьярд Киплинг. Бегство из Димчерча

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

Редьярд Киплинг

RUDYARD KIPLING

DYMCHURCH FLIT'

Just at dusk, a soft September rain began to fall on the hop-pickers. The mothers wheeled the bouncing perambulators out of the gardens; bins were put away, and tally-books made up. The young couples strolled home, two to each umbrella, and the single men walked behind them laughing. Dan and Una, who had been picking after their lessons, marched off to roast potatoes at the oast-house, where old Hobden, with Blue-eyed Bess, his lurcher dog, lived all the month through, drying the hops.

They settled themselves, as usual, on the sack-strewn cot in front of the fires, and, when Hobden drew up the shutter, stared, as usual, at the flameless bed of coals spouting its heat up the dark well of the old-fashioned roundel. Slowly he cracked off a few fresh pieces of coal, packed them, with fingers that never flinched, exactly where they would do most good; slowly he reached behind him till Dan tilted the potatoes into his iron scoop of a hand; carefully he arranged them round the fire, and then stood for a moment, black against the glare. As he closed the shutter, the oast-house seemed dark before the day's end, and he lit the candle in the lanthorn. The children liked all these things because they knew them so well.

The Bee Boy, Hobden’s son, who is not quite right in his head, though he can do anything with bees, slipped in like a shadow. They only guessed it when Bess's stump-tail wagged against them.

A big voice began singing outside in the drizzle:

БЕГСТВО ИЗ ДИМЧЕРЧА

Как только стало смеркаться, на сборщиков хмеля закапал теплый сентябрьский дождик. Матери быстро укатили из садиков вереща-щие коляски, корзины с хмелем убрали и подвели итоги работы за день. Влюбленные пары — по двое под одним зонтом — поспешили домой, а за ними, посмеиваясь, потянулись и одинокие гуляющие. Дан и Юна, после уроков тоже пришедшие на уборку хмеля, побежали на хмелесушилку — печь картошку — к старику Хобдену, который жил там вместе с Голубоглазой Бесс, своей охотничьей собакой, вот уже целый месяц. Дети, как обычно, устроились на раскладной кровати, на соломенном тюфяке, у самой печки, и, когда Хобден открыл дверцу печки, засмотрелись на мерцание углей, посылающих свой жар в высокую темноту. Хобден медленно разломил еще несколько кусков угля и разложил их прямо голыми руками в печке так, чтобы они дали как можно больше тепла. Затем медленно и не оборачиваясь протянул назад заскорузлую ладонь, подождал, когда Дан вложил в этот железный ковшик картофелин, и осторожно закопал их в угли. Он постоял у печки еще несколько мгновений, и его фигура выделялась темным контрастным пятном на фоне раскаленного мерцания. Затем Хобден закрыл дверцу, в хмелесушилке сразу стало темно, и старик зажег свечу в фонаре. Так бывало всегда, и дети любили этот заведенный порядок. Пчелка, сын Хобдена, у которого было не все в по-

’Old Mother Laidinwool had nigh twelve months been dead,

She heard the hops were doin' well, and then popped up her head.' There can't be two people made to holler like that!' cried old Hobden, wheeling round.

’For, says she, "The boys I’ve picked with when I was young and fair,

They’re bound to be at hoppin', and I’m—" ’ A man showed at the doorway. 'Well, well! They do say hoppin' 'll draw the very deadest, and now I belieft 'em. You, Tom? Tom Shoesmith?' Hobden lowered his lanthorn. 'You're a hem of a time makin' your mind to it, Ralph!' The stranger strode in—three full inches taller than Hobden, a grey-whiskered, brown-faced giant with clear blue eyes. They shook hands, and the children could hear the hard palms rasp together. 'You ain't lost none o’ your grip,' said Hobden. 'Was it thirty or forty year back you broke my head at Peasmarsh Fair?’ ’Only thirty, an’ no odds 'tween us regardin' heads, neither. You had it back at me with a hop-pole. How did we get home that night? Swimmin'?' 'Same way the pheasant come into Gubbs's pocket—by a little luck an’ a deal o' conjurin'.’ Old Hobden laughed in his deep chest. 'I see you've not'forgot your way about the woods. D’ye do any o’ this still?’ The stranger pretended to look along a gun. Hobden answered with a quick movement of the hand as though he were pegging down a rabbit-wire. ’No. That's all that's left me now. Age she must as Age she can. An’ what’s your news since all these years?'

рядке с головой, но которого зато никогда не трогали пчелы, тенью проскользнул в дом. Дети заметили его, лишь когда Бесс завиляла своим обрубленным хвостом. А на дворе неожиданно загремел голос:

Старушка Лейдинвул уж целый год как померла.

Но услыхав, что хмель хорош, головку подняла.

— Только один человек может так горланить! — воскликнул старый Хобден и повернулся к двери.

И заявила: «Парни, с кем шалила я,

Хмель собирать всегда с собою брали и меня». На пороге дома возник человек.

— Ну и дела! Вот теперь и я поверю в то, что на уборку хмеля и мертвые встают из могил. Это ты, Том? Том Башмачник? — Хобден поднял повыше свой фонарь.

— А кто еще это может быть, Ральф? Незнакомец, настоящий седовласый великан с бронзовый лицом и голубыми глазами, был дюйма на три выше Хобдена. Старики пожали друг другу руки, и дети услышали, как глухо стукнулись их ладони.

— Силы у тебя прежние, — хмыкнул Хобден. — Это тридцать или сорок лет назад ты проломил мне голову на ярмарке в Писмарше?

— Всего лишь тридцать, да и ты не остался в долгу, а треснул меня орясиной. А как это мы попали домой в ту ночь? Вплавь, что ли?

— Так же, как фазаны в сумку охотника. Немного везения, немного колдовства, — захохотал Хобден.

— Да я вижу, ты еще не забыл дорогу в лес, — сказал пришелец и сделал вид, что стреляет из ружья. — Промышляешь еще этим? Хобден в ответ сделал замысловатое движение рукой, показывая, как ставит силки на кроликов.

'Oh, I've bin to Plymouth, I’ve bin to Dover—

I've bin ramblin', boys,-the wide world over,' the man answered cheerily. 'I reckon I know as much of Old England as most.' He turned towards the children and winked boldly.

'I lay they told you a sight o' lies, then. I’ve been into England fur as Wiltsheer once. I was cheated proper over a pair of hedgin’-gloves,' said Hobden.

'There's fancy-talkin' everywhere. You've cleaved to your own parts pretty middlin' close, Ralph.'

'Can’t shift an old tree 'thout it dyin", Hobden chuckled. 'An' I be no more anxious to die than you look to be to help me with my hops to-night.'

The great man leaned against the brickwork of the roundel, and swung his arms abroad. 'Hire me!' was all he said, and they stumped upstairs laughing.

The children heard their shovels rasp on the cloth where the yellow hops lie drying above the fires, and all the oast-house filled with the sweet, sleepy smell as they were turned.

'Who is it?' Una whispered to the Bee Boy.

'Dunno, no more'n you—if you dunno,’ said he, and smiled.

The voices on the drying-floor talked and chuckled together, and the heavy footsteps moved back and forth. Presently a hop-pocket dropped through the press-hole overhead, and stiffened and fattened as they shovelled it full. 'Clank!' went the press, and rammed the loose stuff into tight cake.

'Gentle!' they heard Hobden cry. ’You’ll bust her crop if ~ you lay on so. You be as careless as Gleason's bull, Tom. Come an' sit by the fires. She'll do now.'

They came down, and as Hobden opened the shutter to see if the potatoes were done Tom Shoesmith said to the children, 'Put a plenty salt on ’em. That’ll show you the sort o' man / be.' Again he winked, and again the Bee Boy laughed and Una stared at Dan.

— Нет, мне осталось лишь это. С возрастом и я поутих. А ты-то где был все эти годы?

Был я и в Плимуте, был я и в Лондоне,

Был я везде, где уж упомнить мне... — уклончиво ответил Том. — Пожалуй, я много чего могу порассказать о Старой Англии. Он повернулся к детям и заговорщицки подмигнул им.

— Ну и наврали тебе, должно быть! Я тоже был однажды в Уилтшире. Наплели мне там небылиц, да еще и обдурили на пару садовых рукавиц, — проворчал Хобден.

— Ну что ж, поболтать везде любят. А ты так и пророс тут корнями, Ральф?

— Старое дерево, не повредив ему корни, не пересадишь, а я помирать не собираюсь! Как и ты, сдается мне, не собираешься помогать мне с хмелем сегодня вечером! Том прислонился к кирпичной трубе печки и развел руками. /

— А ты найми меня! — только и сказал он, и оба старика, смеясь, полезли по лестнице наверх на хмелесушилку. Вскоре дети услышали, как их лопаты заскребли по холсту, на котором был разложен желтый хмель для просушки, и почувствовали, как по всему дому поплыл сладковатый дурманящий аромат.

— Кто это? — шепотом спросила Юна у Пчелки.

— Ну, если уж вы не знаете, то я и подавно, — улыбнулся парень. Голоса наверху гудели, время от времени раздавался смех, а по настилу бухали туда-сюда тяжелые шаги. Вскоре в отверстии в прессе появился пустой мешок и стал медленно наполняться хмелем. «Клак!» — сработал пресс и превратил рыхлую массу в жесткий брикет.

— Поосторожней! — раздался крик Тома. — Мешок порвешь, если будешь так наваливать! Ты неуклюж, как бык Глисона, Том. Ладно, идем вниз к печке, сушилка теперь и сама справится!

know what sort o' man you be,' old Hobden grunted, groping for the potatoes round the fire.

'Do ye?’ Tom went on behind his back. 'Some of us can’t abide Horseshoes, or Church Bells, or Running Water; an', talkin' o' runnin’ water'—he turned to Hobden, who was backing out of the roundel—'d'you mind the great floods at Robertsbridge, when the miller's man was drowned in the street?'

'Middlin' well1.' Old Hobden let himself down on the coals by the fire-door. ’I was courtin’ my woman on the Marsh that year. Carter to Mus'2 Plum I was, genin' ten shillin's week. Mine was a Marsh woman.'

'Won'erful odd-gates place—Romney Marsh,' said Tom Shoesmith. 'I've heard say the world's divided like into Europe, Ashy, Afriky, Ameriky, Australy, an' Romney Marsh.’

'The Marsh folk think so,' said Hobden. 'I had a hem o' trouble to get my woman to leave it.'

'Where did she come out of? I've forgot, Ralph.'

'Dymchurch under the Wall,’ Hobden answered, a potato in his hand.

'Then she'd be a Pett—or a Whitgift, would she?'

'Whitgift.' Hobden broke open the potato and ate it with the curious neatness of men who make most of their meals in the blowy open. 'She growed to be quite reasonable-like after livin' in the Weald awhile, but our first twenty year or two she was odd-fashioned, no bounds. And she was a won'erful hand with bees.’ He cut away a little piece of potato and threw it out to the door.

'Ah! I've heard say the Whitgifts could see further through a millstone than most,' said Shoesmith. ' Did she, now?'

'She was honest—innocent of any nigro-mancin'3, said Hobden. 'Only she’d read signs and sinnifications out o’ birds flyin', stars failin', bees hivin’, and such. An' she'd lie awake — listenin' for calls, she said.'

'That don't prove naught,' said Tom. 'All Marsh folk has been smugglers since time ever-lastin'. 'Twould be in her blood to listen out o' nights.'

Они спустились вниз, и Хобден заглянул в печку — посмотреть, готова ли картошка, а Том Башмачник сказал:

— Не забудьте хорошенько посолить ее, тогда и узнаете, кто я на самом деле! Он подмигнул детям, Пчелка засмеялся, а Юна в удивлении посмотрела на Дана.

— Я-то и так знаю, кто ты, — хмыкнул Хобден, выкатывая из печи горячую картофелину.

— Неужели? — отозвался, не оборачиваясь, Том. — Кое-кто из нашего рода терпеть не может подков, кое-кто — колокольного звона, кое-кто — бегущей воды. Да, кстати о бегущей воде, — обратился он к Хобдену, который как раз закончил возиться с заслонкой. — Ты помнишь то ужасное наводнение в Робертсбридже, когда помощник мельника утонул прямо на улице?

— Очень даже хорошо помню! — старик Хобден уселся на кучу угля у печи. — В тот год я взял себе жену с Болот. Работал я тогда возчиком у мистера Плама и получал десять шиллингов. /

— Удивительное это место — Ромнейские Болота,— проговорил Том Башмачник. — Говорят, что мир делится на Европу, Азию, Африку, Америку, Австралию и Ромнейские Болота.

— Люди с Болот уверены в этом, — отвечал Хобден. — И мне стоило большого труда уговорить жену уехать со мной.

— А из какого она места, Ральф? Что-то я запамятовал.

— Из Димчерча возле Дамбы, — сказал Хобден, держа в руке картофелину.

— Тогда она, должно быть, из рода Петтов или Уит-гифтов?

— Уитгифтов, — Хобден разломил картофелину и принялся есть с аккуратностью человека, привыкшего обедать под открытым небом и при ветре. — Она стала вполне разумной, прожив лет двадцать в Уилде, но до того была очень странной. И ее удивительно слушались

'Nature-ally,' old Hobden replied, smiling. 'I mind when there was smugglin' a sight nearer us than what the Marsh be. But that wasn't my woman's trouble. 'Twas a passel o' no-sense talk'—he dropped his voice—about Pharisees.'

'Yes. I've heard Marsh men belieft in ’em.' Tom looked straight at the wide-eyed children beside Bess.

'Pharisees,' cried Una. 'Fairies? Oh, / see!'

'People o' the Hills,' said the Bee Boy, throwing half of his potato towards the door.

'There you be! ' said Hobden, pointing at him. 'My boy he has her eyes and her out-gate senses. That's what she called ’em!'

'And what did you think of it all?'

'Um-um,' Hobden rumbled. ’A man that uses fields an' shaws after dark as much as I've done, he don't go out of his road excep' for keepers.'

'But settin’ that aside?1 said Tom, coaxingly. 'I saw ye throw the Good Piece out-at-doors just now. Do ye believe or — do ye?'

'There was a great black eye to that tater,' said Hobden indignantly.

’My liddle eye didn’t see un, then. It looked as if you meant it for—for Any One that might need it. But settin' that aside, d'ye believe or — do ye?'

'I ain't sayin' nothin', because I've heard naught, an' I've see naught. But if you was to say there was more things after dark in the shaws than men, or fur, or feather, or fin, I dunno as I'd go far about to call you a liar. Now turnagain, Tom. What's your say?'

'I’m like you. I say nothin’. But I'll tell you a tale, an' you can fit it as how you please.’

'Passel o' no-sense stuff,’ growled Hobden, but he filled his pipe.

'The Marsh men they call it Dymchurch Flit,' Tom went on slowly. 'Hap you have heard it?’

'My woman she've told it me scores o’ times. Dunno as I didn't end by belieftin’ it—sometimes.'

Hobden crossed over as he spoke, and sucked with his

пчелы. — Он отломил от картофелины кусочек и бросил его к двери.

— Я слышал, что Уитгифтам дан дар видеть и слышать то, что другие люди видеть и слышать не могут, — заметил Том Башмачник. — А твоя жена тоже обладала этим даром?

— Она была честной женщиной, — ответил Хобден, — и не имела никаких дел с Дивным народом. Но зато умела толковать полет птиц, и падение звезд, и как роятся пчелы. Лежит бывало ночью с открытыми глазами и ждет знаков, как она говорила.

— И неудивительно, — сказал Том. — У всех жителей Болот это в крови. Все они всегда занимались контрабандой.

— Что есть, то есть, — улыбнулся Хобден. — Да сдается мне, что контрабандисты есть и в наших местах, а не только на Болотах. Но не они интересовали мою жену. Она все время толковала, — тут он понизил голос, — о каких-то паэйри.

— Да, я тоже слышал, что Жители Болот в них верят. — И Том посмотрел на сидящих рядом с Бесс ребят, у которых широко раскрылись от удивления глаза.

— Паэйри? Фэйри! — воскликнула Юна. — Ну, конечно, эльфы!

— Жители Холмов, — поправил ее Пчелка, отломил половину картофелины и тоже бросил ее к дверям.

— Вот именно! — ответил Хобден и добавил, указывая на сына: — Мой мальчик унаследовал ее дар. Именно так она и называла их!

— А что ты сам об этом думаешь?

— Ну-у, — помедлил с ответом Хобден. — Для человека вроде меня, привыкшего бродить ночью по оврагам и лесам, нет никого опаснее лесника.

— Да что ты? — ухмыльнулся Том. — А мне показалось, ты бросил кусок картофелины к дверям. Выходит, и ты веришь в них, а?

— Да это был плохой кусок, вот и все, — рассердился Хобден.

pipe at the yellow lanthorn flame. Tom rested one great elbow on one great knee, where he sat among the coal. 'Have you ever bin in the Marsh?' he said to Dan. 'Only as far as Rye, once,' Dan answered. 'Ah, that’s but the edge. Back behind of her there's steeples settin' beside churches, an' wise women settin' beside their doors, an' the sea settin' above the land, an’ ducks herdin' wild in the diks' (he meant ditches). 'The Marsh is justabout riddled with diks an' sluices, an' tide-gates an' water-lets. You can hear ’em bubblin' an' grummelin' when the tide works in ’em, an' then you hear the sea rangin' left and right-handed all up along the Wall. You’ve seen how flat she is—the Marsh? You'd think nothin' easier than to walk eend-on acrost her? Ah, but the diks an' the water-lets, they twists the roads about as ravelly as witch-yarn on the spindles. So ye get all turned round in broad daylight.’ ’That’s because they’ve dreened the waters into the diks,' said Hobden. 'When I courted my woman the rushes was green—Eh me! the rushes was green—an' the Bailiff o' the Marshes he rode up and down as free as the fog.' 'Who was he?' said Dan. 'Why, the Marsh fever an' ague. He've clapped me on the shoulder once or twice till I shook proper. But now the dreenin' off of the waters have done away with the fevers; so they make a joke, like, that the Bailiff o' the Marshes broke his neck in a dik. A won’erful place for bees an’ ducks 'tis too.' 'An' old,' Tom went on. 'Flesh an' Blood have been there since Time Everlastin’ Beyond. Well, now, speakin' among themselves, the Marsh men say that from Time Everlastin' Beyond, the Pharisees favoured the Marsh above the rest of Old England. 1 lay the Marsh men ought to know. They've been out after dark, father an' son, smugglin' some one thing or t'other, since ever wool grew to sheep's backs. They say there was always a middlin' few Pharisees to be seen on the Marsh. Impident as rabbits, they was. They'd dance on the nakid roads in the nakid daytime; they'd flash their liddle green lights along the diks, cornin’ an’ goin', like honest

— А мне показалось, что картофелина была хорошей и без изъянов. И еще мне почудилось, что предназначалась она кое для кого. Но оставим это. Так веришь ты в них или нет?

— Я ничего не могу сказать наверняка, потому что никогда никого не видел и ничего не слышал. Но если бы ты стал утверждать, что с наступлением темноты в лесах можно встретить еще кого-нибудь, помимо человека и обладателя пера, когтя и хвоста, то не стал бы я называть тебя лжецом. Но лучше скажи мне, Том, сам-то ты веришь в это?

— Я отвечу тебе так же и ничего не стану утверждать, а расскажу лучше одну историю. А вы уж понимайте ее как знаете.

— Опять пустые россказни, — заворчал Хобден, но принялся набивать табаком трубку.

— Жители Болот называют эту историю «Бегством из Димчерча», — медленно начал Том. — Может, ты ее и слышал?

— Моя жена множество раз рассказывала ее, я даже чуть было в нее не поверил. Говоря это, Том привстал и, наклонившись над фонарем, прикурил трубку от свечи, а Хобден тем временем поудобнее уселся на куче угля и уперся своим громадным локтем в свое великанское колено.

— А вы когда-нибудь бывали на Болотах? — спросил он Дана.

— Только однажды в Рэе.

— Ну, это еще не Болота. За Рэем начинается край, где у церквей островерхие колокольни, а у порога домов сидят мудрые старухи, а море наступает на землю, и дикие утки плавают в канавах (он, конечно же, имел в виду «в каналах»). Весь Болотный Край — настоящее сплетение канав, шлюзов и водоотводов. Там отлично слышно, как, когда начинается прилив, булькает и журчит вода, как наступает море и как его волны бьются о Дамбу. Да известно ли вам, что Болота — плоские? Кажется, проще простого — пройти их из конца в

smugglers. Yes, an' times they’d lock the church doors against parson an' clerk of Sundays.' That ’ud be smugglers layin’ in the lace or the brandy till they could run it out o’ the Marsh. I’ve told my woman so,’ said Hobden. Til lay she didn't belieft it, then—not if she was a Whit-gift. A won'erful choice place for Pharisees, the Marsh, by all accounts, till Queen Bess's father he come in with his Reformatories.’5 ’Would that be a Act of Parliament like?’ Hobden asked. ’Sure-ly. Can’t do nothing in Old England without Act, Warrant, an’ Summons. He got his Act allowed him, an’, they say, Queen Bess's father he used the parish churches something shameful. Justabout tore the gizzards out of I dunnamany. Some folk in England they held with en; but some they saw it different, an' it eended in 'em takin’ sides an’ burnin' each other no bounds, accordin' which side was top, time bein'. That tarrified the Pharisees: for Goodwill among Flesh an’ Blood is meat an’ drink to 'em, an' ill-will is poison.' 'Same as bees,’ said the Bee Boy. ’Bees won’t stay by a house where there's hating.’ 'True,' said Tom. This Reformatories tarrified the Pharisees same as the reaper goin' round a last stand o' wheat tarrifies rabbits. They packed into the Marsh from all parts, and they says, "Fair or foul, we must flit out o' this, for Merry England's done with, an' we're reckoned among the Images." ' ’Did they all see it that way?’ said Hobden. 'All but one that was called Robin6—if you’ve heard of him. What are you laughin' at?' Tom turned to Dan. 'The Pharisees's trouble didn't tech Robin, because he’d cleaved middlin’ close to people, like. No more he never meant to go out of Old England—not he; so he was sent messagin' for help among Flesh an’ Blood. But Flesh an' Blood must always think of their own concerns, an' Robin couldn't get through at 'em, ye see. They thought it was tide-echoes off the Marsh.'

конец. Но канавы так перепутали все дороги, что стали они подобны спутанной пряже ведьмы. Так что немудрено там и заблудиться средь бела дня.

— Это все потому, что Болота решили осушить и везде прорыли канавы, а когда я ухаживал за своей женой, там повсюду зеленел тростник, — вздохнул Хоб-ден. — Зеленел тростник! И Бейлиф Болот разгуливал там как хозяин.

— А это еще кто такой? — удивился Дан.

— Да болотная лихорадка, так ее прозвали на Болотах. Она и ко мне пыталась прицепиться раза два. Да я от нее отделался. А так как приступит — так сразу начинаешь трястись. Но после осушения Болот, Бейлифу пришел конец, и люди придумали шутку: Бейлиф Болот свернул себе шею в канаве. А еще там настоящее раздолье для уток и пчел! И у Болот очень древняя история, — продолжал Том. — Люди, Те, Кто из Плоти и Крови, жили там с Незапамятных Времен. И именно на Болота пришли Па-эри, когда нигде больше в Старой Англии не осталось им места. Так говорят Жители Болот, а им можно верить: ведь с наступлением темноты все они — и отцы, и сыновья — выходят на свой контрабандистский промысел.

, И они говорили, что на Болотах всегда была пропасть фэйри. Развелось их прямо как кроликов. Они танцевали на дорогах прямо посередь бела дня. И зажигали свои зеленые фонарики вдоль канав, шныряли туда-сюда, как самые заправские контрабандисты. Да они даже в церковь иногда по воскресеньям запирали дверь, что ни священник, ни причетник не могли туда попасть.

— Да это просто могли быть контрабандисты, кто прятали там виски да кружева, чтобы вывезти их под покровом ночи. Я так и объяснял это жене, — проворчал Хобден.

— Не думаю, чтобы она верила тебе, если и впрямь была из У-итгифтов. Отличное это было местечко — Болота — для Паэри, до тех пор, пока отец королевы Бесс не придумал эту свою Реформацию.

— Это что-то вроце Акта Парламента? — спросил Хобден.

— А то как же, в Старой Англии нельзя и шагу ступить без Актов, Постановлений и Ордера. Папаша королевы Бесс издал свой Акт, и, говорят, сотворил что-то ужасное со здешними церквями. Выпотрошил их, кажется. Некоторые в Англии поддержали его, а кое-кто и был против. В конце концов, все это кончилось великой распрей, и противники стали безжалостно друг друга сжигать на кострах — попеременно, в зависимости от того, чья сторона брала верх. Это привело в панику Паэ-ри: ведь согласие между Теми, Кто из Плоти и Крови, — пища Паэри, а раздоры между ними — яд.

— Совсем как для пчел, — встрял Пчелка. — Пчелы никогда не останутся возле дома, в котором поселилась ненависть.

— Истинная правда, — заметил Том. — Эта Реформация была для Паэри что для испуганных кроликов жнец, доканчивающий последнюю полоску пшеницы, где они спрятались. Паэри бросились в Болота со всех концов Старой Англии, собрались вместе и порешили: «Честным ли, нечестным путем, но пора нам бежать, ибо пришел Старой Англии конец, и если уж стали люди жечь иконы, то и нам не сдобровать».

— И все они так решили? — вопросил старый Хобден.

— Все, за исключением одного, которого звали Робином, — если вы когда слыхали о нем. Над чем это ты смеешься? — обернулся Том к Дану. — Тревоги Паэри не испугали Робина, ведь он привык к здешним людям. И поскольку сам он никогда не собирался покидать Старую Англию, то и послали его за помощью к Тем, Кто из Плоти и Крови. Но Те, Кто из Плоти и Крови, всегда были заняты своими проблемами, и Робин не смог достучаться до них. Они решили, что это просто шум прибоя над Болотами.

— А чего ты — фэй... — паэри хотели от людей? — спросила Юна. -

'What did you—what did the fai—Pharisees want?' Una asked.

'A boat, to be sure. Their liddle wings could no more cross Channel than so many tired butterflies. A boat an’ a crew they desired to sail ’em over to France, where yet awhile folks hadn't tore down the Images. They couldn’t abide cruel Canterbury Bells ringin' to Bulverhithe for more pore men an' women to be burnded, nor the King's proud messenger ridin' through the land givin' orders to tear down the Images. They couldn't abide it no shape. Nor yet they couldn’t get their boat an' crew to flit by without Leave an' Good-will from Flesh an' Blood; an' Flesh an' Blood came an’ went about its own business the while the Marsh was swarvin' up, an' swarvin' up with Pharisees from all England over, strivin’ all means to get through at Flesh an' Blood to tell ’em their sore need... I don't know as you've ever heard say Pharisees are like chickens?’

'My woman used to say that too,’ said Hobden, folding his brown arms.

'They be. You run too many chickens together, an' the ground sickens, like, an' you get a squat, an' your chickens die. Same way, you crowd Pharisees all in one place—they don’t die, but Flesh an' Blood walkin' among ’em is apt to sick up an' pine off. They don't mean it, an' Flesh an' Blood don't know it, but that's the truth—as I've heard. The Pharisees through bein’ all stenched up an’ frighted, an' tryin’ to come through with their supplications, they nature-ally changed the thin airs an’ humours in Flesh an’ Blood. It lay on the Marsh like thunder. Men saw their churches ablaze with the wildfire in the windows after dark; they saw their cattle scatterin' an' no man scarin'; their sheep flockin’ an' no man drivin'; their horses latherin’ an' no man leadin’; they saw the liddle low green lights more than ever in the dik-sides; they heard the liddle feet patterin’ more than ever round the houses; an' night an' day, day an' night, 'twas all as though they were bein’ creeped up on, an' hinted at by Some One or other that couldn't rightly shape their trouble. Oh, I lay they sweated! Man an’ maid, woman an’ child,

— Как чего? Лодки, конечно! Их крылышки, как и крылышки уставших бабочек, не могли перенести их через Пролив. Требовалась лодка с гребцами, чтобы доставить их во Францию, где люди пока еще не разбили иконы. И Паэри не могли больше слышать раздирающий их уши ужасный звон колоколов Кентербери, возвещавший, что на костер должны взойти все новые и новые жертвы. Они не могли видеть, как самоуверенные посланцы короля разъезжают по стране, отдавая приказы срывать с алтарей иконы. Паэри не могли больше выносить всего этого. Но и покинуть Старую Англию без лодки с гребцами они тоже не могли. А Те, Кто из Плоти и Крови, были заняты собственными делами и не замечали, что Болота кишмя кишат Паэри со всей Англии, пытающимися достучаться до них и рассказать им о своих бедах... Не знаю, слышали ли вы когда-нибудь, что Паэри часто сравнивают с цыплятами?

— Да, моя жена частенько говаривала так, — заметил Хобден, складывая на груди смуглые руки.

— Так оно и есть, если вы соберете слишком много цыплят в одном месте, земля заболевает, а цыплята гибнут. Так и с Паэри — если вы соберете их всех в одном месте, они сами не погибнут, но вот Те, Кто из Плоти и Крови, начнут вскоре болеть и чахнуть. Паэри совсем этого не хотели, да и люди ничего не замечали, но так уж случилось — насколько я знаю. Просто когда Паэри пытаются достучаться до людей, они невольно меняют соотношение жизненных соков в организме Тех, Кто из Плоти и Крови. Казалось, над болотами нависло предгрозовое марево. Но с наступлением темноты окна в церквях вдруг озарялись яркими всполохами, скот пугался без видимой причины, овцы сбивались в одну кучу, хотя никто их не сгонял, лошади покрывались пеной, хотя никто на них не скакал, а по берегам каналов больше чем обычно появлялось зеленых мерцающих огоньков, и все чаще слышался топот маленьких ножек вокруг человеческих жилищ. И днем и ночью Тем, Кто из Плоти и Крови, чудилось одно и то

their nature done 'em no service all the weeks while the Marsh was swarvin' up with Pharisees. But they was Flesh an’ Blood, an' Marsh men before all. They reckoned the signs sinnified trouble for the Marsh. Or that the sea ud rear up against Dymchurch Wall an' they’d be drownded like Old Winchelsea; or that the Plague was cornin'. So they looked for the meanin’ in the sea or in the clouds—far an’ high up. They never thought to look near an’ knee-high, where they could see naught.

'Now there was a poor widow at Dymchurch under the Wall, which, lacking man or property, she had the more time for feeling; and she come to feel there was a Trouble outside her doorstep bigger an' heavier than aught she'd ever carried over it.

She had two sons—one born blind, an' t'other struck dumb through failin' off the Wall when he was liddle. They was men grown, but not wage-earnin', an’ she worked for ’em, keepin bees and answerin’ Questions.’

’What sort of questions?’ said Dan.

'Like where lost things might be found, an' what to put about a crooked baby's neck, an’ how to join parted sweethearts.

She felt the Trouble on the Marsh same as eels feel thunder.

She was a wise woman.'

'My woman was won'erful weather-tender, too,' said Hobden. 'I've seen her brish sparks like off an anvil out of her hair in thunderstorms. But she never laid out to answer Questions.'

'This woman was a Seeker, like, an' Seekers they sometimes find.

One night, while she lay abed, hot an' achin’, there come a Dream an' tapped at her window, an' "Widow Whitgift," it said, "Widow Whitgift!"

'First, by the wings an’ the whistlin’, she thought it was peewits', but last she arose an' dressed herself, an' opened her door to the Marsh, an' she felt the Trouble an' the Groanin' all about her, strong as fever an’ ague, an’ she calls: "What is it? Oh, what is it?"

же: будто кто-то к ним подкрадывается, подбирается и хочет сообщить о своей беде, но не может... Могу себе представить, как они боялись! Мужчины и юноши, женщины и дети, никто не понимал — им мешала их человеческая природа, — что на Болотах полно Паэри. Они были из Плоти и Крови, но они были и Жителями Болот. И они решили, что беда грозит Болотам. И они ждали, что либо море прорвет Дамбу, как это уже случилось в Винчелси, либо нагрянет чума. И они искали знаков на небе и море, хотя разгадка была намного ближе — и ниже. Им даже в голову не приходило взглянуть себе под ноги, где ничего не было видно. А в Димчерче у самой Дамбы жила бедная вдова. Не нажила она особого добра, зато было у нее время на размышления и раздумья. И заметила она, что за порогом ее дома притаилась такая огромная и неизбывная Беда, что не могла она не откликнуться. А было у нее два сына — один был слеп от рождения, а другой потерял дар речи, свалившись в детстве с Дамбы. Они уже давно выросли, но зарабатывать не могли, и приходилось вдове самой добывать деньги на пропитание, разводя пчел и отвечая на вопросы.

— Какие такие вопросы? — удивился Дан.

— Да разные. Как, например, найти потерянные вещи, или чем забинтовать искривленную шею ребенку, или как соединиться влюбленным. И почувствовала она, что на Болота пришла Беда, как угорь чувствует приближение грозы. Мудрая она была женщина.

— Моя жена тоже умела предсказывать погоду, — заявил Хобден. — Я видел, как во время грозы от ее волос летели искры, но вот отвечать на Вопросы она никогда не решалась.

— Эта женщина была Ведуньей. Однажды ночью, когда она лежала в постели, томясь от жара и тревоги, ей привиделось, что в окно кто-то постучал и тихо позвал ее: «Вдова Уитгифт! Вдова Уитгифт!». «Должно быть, это чибис», — подумала вдова, заслышав шелест крылышек и пересвист, но все-таки встала,

'Then 'twas all like the frogs in the diks peep-in': then 'twas all like the reeds in the diks clip-clappin'; an' then the great Tide-wave rummelled along the Wall, an' she couldn't hear proper. ’Three times she called, an' three times the Tide-wave did her down. But she catched the quiet between, an' she cries out, "What is the Trouble on the Marsh that's been lying down with my heart an' arising with my body this month gone? She felt a liddle hand lay hold on her gown-hem, an’ she stooped to the pull o' that liddle hand.' Tom Shoesmith spread his huge fist before the fire and smiled at it as he went on. ' "Will the sea drown the Marsh?" she says. She was a Marsh woman first an' foremost. ' "No," says the liddle voice. "Sleep sound for all o' that." ' "Is the Plague cornin' to the Marsh?" she says. Them was all the ills she knowed. ’ "No. Sleep sound for all o’ that," says Robin. 'She turned about, half mindful to go in, but the liddle voices grieved that shrill an' sorrowful she turns back, an' she cries: "If it is not a Trouble of Flesh an' Blood, what can I do?" 'The Pharisees cried out upon her from all round to fetch them a boat to sail to France, an’ come back no more. ' "There's a boat on the Wall," she says, "but I can't push it down to the sea, nor sail it when 'tis there." ' "Lend us your sons," says all the Pharisees. "Give 'em Leave an' Good-will to sail it for us, Mother—О Mother!" ' "One's dumb, an' t'other's blind," she says. "But all the dearer me for that; and you'll lose them in the big sea." The voices justabout pierced through her; an' there was childern's voices too. She stood out all she could, but she couldn't rightly stand against that. So she says: "If you can draw my sons for your job, I'll not hinder 'em. You can’t ask no more of a Mother." 'She saw them liddle green lights dance an' cross till she

оделась и открыла дверь, выходившую на Болота. И тут же почувствовала Боль и Тревогу, непереносимые, как приступ внезапной лихорадки, и спросила:«Кто здесь? И что вам надо?» В ответ как будто лягушки запищали в канавах, как будто зашелестел, зашуршал камыш, но тут на дамбу обрушилась громадная волна, и ее грохот заглушил все вокруг. Три раза она вопрошала тьму, и три раза волна заглушала ответ. Она все же дождалась мгновения тишины и крикнула: «Что за Беда пришла на Болота, от которой щемит мое сердце вот уже целый месяц?» И тут она почувствовала, как ее ухватила за подол маленькая ручка, и наклонилась, чтобы высвободить свое платье. Том Башмачник вытянул вперед свою громадную руку и, улыбнувшись, в отсвете пламени полюбовался на свой кулачище. «Зальет ли море Болота?» — вопросила она, ибо это был первый вопрос, который задала бы любая женщина с Болот. «Нет, — отвечал ей тоненький голосок. — Не эта беда вам грозит». «Тогда какая же? Неужели Чума?» — Ничего ужаснее ей и в голову прийти не могло. «Нет, не эта беда вам грозит». Она повернулась было, чтобы войти в свой дом, но остановилась на пороге, ибо тоненькие голоски жалостно застонали. «Тогда чем же могу помочь я вам, если это не беда Тех, Кто из Плоти и Крови?» И со всех сторон раздались голоса Паэри, которые умоляли ее помочь им переправиться на лодке во Францию, чтобы никогда уж не могли они вернуться назад. «Есть на Дамбе лодка, — отвечала им вдова, но не хватит у меня сил столкнуть ее в воду, и уж тем более не смогу я управиться с нею в открытом море». «А ты отпусти с нами своих сыновей. Дай им свое Материнское Благословение от чистого сердца!»

was dizzy; she heard them liddle feet patterin' by the thousand; she heard cruel Canterbury Bells ringing to Bulver-hithe, an’ she heard the great Tide-wave ranging along the Wall.

That was while the Pharisees was workin' a Dream to wake her two sons asleep: an' while she bit on her fingers she saw them two she'd bore come out an' pass her with never a word. She followed 'em, cryin' pitiful, to the old boat on the Wall, an' that they took an’ runned down to the sea.

'When they'd stepped mast an’ sail the blind son speaks: "Mother, we're waitin' your Leave an' Good-will to take Them over." ' ‘

Tom Shoesmith threw back his head and half shut his eyes.

'Eh, me!' he said. 'She was a fine, valiant woman, the Widow Whitgift.

She stood twistin’ the eends of her long hair over her fingers, an' she shook like a poplar, makin' up her mind.

The Pharisees all about they hushed their children from cryin’ an' they waited dumb-still.

She was all their dependence. 'Thout her Leave an' Good-will they could not pass; for she was the Mother.

So she shook like a aps-tree makin' up her mind. 'Last she drives the word past her teeth, an' "Go!" she'says. "Go with my Leave an' Goodwill."

'Then I saw—then, they say, she had to brace back same as if she was wadin' in tide-water; for the Pharisees just about flowed past her—down the beach to the boat, / dun-namany of 'em—with their wives an’ childern an' valooables, all escapin’ out of cruel Old England.

Silver you could hear clinkin', an' liddle bundles hove down dunt on the bottom-boards, an’ passels o' liddle swords an' shields raklin', an' liddle fingers an' toes scratchin' on the boatside to board her when the two sons pushed her off.

That boat she sunk lower an' lower, but all the Widow could see in it was her boys movin' hampered-like to get at the tackle.

«Один из них слеп, а другой — нем, но не люблю я их от того меньше, — сказала вдова. — А в открытом море они погибнут». Тут раздались вновь стоны, и пронзили они ее сердце, и были среди них детские голоски. Она могла бы выдержать все, но не это. «Если вы сможете уговорить моих сыновей, я не стану запрещать им. А большего у Матери вы просить не можете», — ответила она. Тут она увидела, как вокруг нее заплясали зеленые огоньки, и голова у нее закружилась, и услышала она, как тысячи маленьких ножек стали притоптывать по земле. И еще она услышала, как зазвонили зловещие Кентерберийские колокола и как на Дамбу обрушилась очередная огромная волна. А тем временем Паэри наслали на ее сыновей такие чары, что они проснулись, но все равно продолжали оставаться как бы во сне. И она кусала себе пальцы, когда двое ее детей, рожденных ею, прошли мимо, не сказав ни слова. Она пошла следом за ними, плача от горя, к старой лодке у Дамбы, которую ее сыновья тут же спустили на воду. Когда же они поставили мачту и укрепили парус, слепой ее сын сказал: «Мама, мы ждем твоего Материнского Благословения, чтобы перевезти Их через Канал». Том Башмачник откинул голову и прикрыл глаза.

— Да уж, — сказал он, — она была прекрасная и храбрая женщина, эта вдова Уитгифт! Она стояла, наматывая на пальцы свои длинные волосы и раскачиваясь из стороны в сторону, словно тополь на ветру. Она решала. И Паэри заставили своих детей замолчать и ждали ее Слова в полной тишине. От нее зависела их судьба. Без Материнского Благословения ничего не могли они сделать, ибо была она Матерью. А она все никак не могла решиться и лишь вздрагивала, словно осина. Наконец она с трудом разлепила губы. «Плывите, — сказала она. — Я даю вам свое Материнское Благословение».

Up sail they did, an' away they went, deep as a Rye barge, away into the off-shore mistes, an' the Widow Whitgift she sat down an' eased her grief till mornin' light.'

'I never heard she was all alone,' said Hobden.

'I remember now. The one called Robin he stayed with her, they tell. She was all too grievious to listen to his promises.'

’Ah! She should ha’ made her bargain beforehand. I alius told my woman so!' Hobden cried.

'No. She loaned her sons for a pure love-loan, bein' as she sensed the Trouble on the Marshes, an' was simple good-willin' to ease it.’ Tom laughed softly. 'She done that.

Yes, she done that!

From Hithe to Bulverhithe, fretty man an' maid, ailin' woman an' wailin' child, they took the advantage of the change in the thin airs just about as soon as the Pharisees flitted. Folks come out fresh an' shinin’ all over the Marsh like snails after wet.

An' that while the Widow Whitgift sat grievin' on the Wall.

She might have belieft us—she might have trusted her sons would be sent back!

She fussed, no bounds, when their boat come in after three days.'

'And, of course, the sons were both quite cured?' said Una.

'No-o. That would have been out o' nature.

She got 'em back as she sent 'em. The blind man he hadn't seen naught of anythin', an' the dumb man nature-ally he couldn't say aught of what he'd seen. 1 reckon that was why the Pharisees pitched on 'em for the ferryin'job.'

'But what did you—what did Robin promise the Widow?' said Dan. .

'What did he promise, now?’ Tom pretended to think. 'Wasn't your woman a Whitgift, Ralph? Didn't she ever say?’

'She told me a passel o' no-sense stuff when he was born.' Hobden pointed at his son. 'There was always to be

И тогда я увидел — вернее, так говорят... — как пришлось ей покрепче упереться ногами в землю, потому что как будто наступил отлив и в море устремилась вода; потому что со всех сторон к лодке бросились Паэри — с женами, детьми и всем своим скарбом. Они спешили побыстрее оставить жестокую Старую Англию. Слышно было, как позвякивало серебро, да как глухо ударяются о борта и дно лодки узелки, да как бряцают маленькие мечи и щиты, да как маленькие пальчики Паэри скребут по бортам, пытаясь побыстрее взобраться в нее, когда сыновья-вдовы уже отчаливали. Лодка оседала все глубже и глубже, но вдова не видела ничего и никого, кроме двух своих мальчиков, которые размеренно и с трудом, как бы преодолевая сопротивление, гребли в море. Наконец лодка, груженная, как баржа из Рэя, медленно повернула и скрылась в тумане. Тогда вдова Уитгифт села на землю и в полном одиночестве стала оплакивать свое горе. Так она просидела до самого утра.

— Никогда не слышал, чтоб она сидела там одна-одинешенька! — заметил Хобден.

— Да-да, теперь и я припомнил. Говорят, с ней остался один из Них по имени Робин, но она слишком горевала, чтобы слушать его утешения.

— Угу! Ей раньше надо было думать — когда они договаривались! — воскликнул старый Хобден. — Я так и говорил всегда своей жене!

— Да нет, ты не прав. Она отпустила своих сыновей из чистой любви. Она сердцем почувствовала, что на Болота пришла беда, и всем сердцем желала, чтобы от нее избавились Те, Кто из Плоти и Крови. — Том мягко засмеялся. — И она избавила их от Беды! Да-да! От Хайта до Бульверхайта и больные старики, и плачущие дети, и раздражительные мужчины, и уставшие женщины — все почувствовали перемену, как только Паэри отчалили от берега. Все Жители Болот, сияющие и довольные, выбрались на улицу, как улитки после

one of 'em that could see further into a millstone than most.'

'Me! That's me!’ said the Bee Boy so suddenly that they all laughed.

'I've got it now!' cried Tom, slapping his knee. 'So long as Whitgift blood lasted, Robin promised there would allers be one o' her stock that—that no Trouble 'ud lie on, no Maid 'ud sigh on, no Night could frighten, no Fright could harm, no Harm could make sin, an' no Woman could make a fool of.'

'Well, ain’t that just me?' said the Bee Boy, where he sat in the silver square of the great September moon that was staring into the oast-house door.

'They was the exact words she told me when we first found he wasn't like others. But it beats me how you known 'em,' said Hobden.

'Aha! There's more under my hat besides hair?' Tom laughed and stretched himself. 'When I've seen these two young folk home, we'll make a night of old days, Ralph, with passin' old tales—eh? An' where might you live?' he said, gravely, to Dan. 'An' do you think your Pa 'ud give me a drink for takin’ you there, Missy?'

They giggled so at this that they had to run out.

Tom picked them both up, set one on each broad shoulder, and tramped across the ferny pasture where the cows puffed milky puffs at them in the moonlight.

'Oh, Puck! Puck! I guessed you right from when you talked about the salt. How could you ever do it?’ Una cried, swinging along delighted.

'Do what?’ he said, and climbed the stile by the pollard oak.

'Pretend to be Tom Shoesmith,' said Dan, and they ducked to avoid the two little ashes that grow by the bridge over the brook. Tom was almost running.

'Yes. That’s my name, Mus' Dan,' he said, hurrying over the silent shining lawn, where a rabbit sat by the big whitethorn near the croquet ground.

'Here you be.'

дождя. А в это же самое время на Дамбе горевала вдова Уитгифт. Она должна была бы поверить нам — что сыновья ее вернуться домой! Она вся извелась, пока лодка через три дня не пристала к берегу.

— И, конечно, к ее сыновьям вернулись зрение и дар речи? — спросила Юна.

— Это противоречило бы законам Природы. Они вернулись к ней такими же, какими она и отправила их с Паэри. Слепец ничего не видел, а немой ничего не мог рассказать, если даже что и заметил. Я думаю, именно поэтому Дивный народ и выбрал их себе в гребцы.

— А что ты — то есть, Робин — пообещал вдове? — спросил Дан.

— Так что же он действительно обещал? — усмехнулся Том. — Так ведь твоя жена, Ральф, из рода Уитгиф-тов, не так ли? Не говорила ли она тебе, что пообещал ей Робин?

— Да говорила она — всякую ерунду, когда вот он родился, — старый Хобден указал на сына. — Что всегда в поколении будет один, которому будет дано видеть то, чего не видят другие.

— Это я! Я! — так звонко воскликнул Пчелка, что все засмеялись.

— Теперь и я вспомнил, — заявил Том, ударяя себя по колену. — Он обещал ей, что до тех пор, пока не переведется род Уитгифтов, в каждом поколении будет один, на кого Беда не падет, и Девушка не взглянет, и Ночь кого не испугает, Страх Вреда не причинит, и Вред Грехом не искусит, и женщина не обманет.

— Ну вот, разве это тоже не обо мне? — улыбнулся Пчелка, и сентябрьская луна посеребрила его своим светом, заглянув в открытую дверь дома.

— Да, это те самые слова, что она мне сказала, когда мы впервые обнаружили, что он не похож на остальных детей. Но меня удивляет, откуда они стали известны тебе, — проговорил Хобден.

— Ага, вот и ты понял, что под моей шапкой прячутся не только волосы. — Том засмеялся и потя-

He strode into the old kitchen yard, and slid them down as Ellen came to ask questions.

’I'm helping in Mus' Spray's oast-house,' he said to her. 'No, I'm no foreigner. I knowed this country 'fore your mother was born; an’—yes, it's dry work oastin', Miss. Thank you.'

Ellen went to get a jug, and the children went in— magicked once more by Oak, Ash, and Thorn!

нулся. — Давай-ка лучше я провожу этих молодых людей домой, Ральф, а уж потом мы с тобой вспомним старые добрые времена. А где вы живете? — совершенно серьезно обратился он к Дану. — И как вы думаете, мисс, не нальет ли мне ваш отец стаканчик за то, что я приведу вас домой? — спросил он Юну. Едва сдерживая смех, дети выскочили во двор. Том подхватил их на руки, посадил на свои могучие плечи: Юну на одно, а Дана — на другое, и зашагал через заросшее папоротником пастбище, где в свете луны паслись пахнущие парным молоком коровы.

— Ах, Пак, Пак! Я тут же тебя узнала, когда ты посоветовал посолить покруче картошку! Как это тебе удалось? — радостно воскликнула Юна, покачиваясь на его плече.

— Это ты о чем? — спросил он и перешел по ступенькам через овечью ограду у старого дуба.

— Да о том, как тебе удалось превратиться в Тома Башмачника! — сказал Дан, и им тут же пришлось пригнуться, чтобы не стукнуться о ветви двух молодых ясеней, росших у моста через ручей. Том теперь почти бежал.

— Да меня так зовут — Том Башмачник, — ответил Том, быстро пробегая безмолвную, залитую лунным светом лужайку, где под большим кустом терна возле крокетной площадки притаился кролик.

— Вот мы и пришли, — с этими словами Том вошел в старый сад у кухни и опустил детей на землю. В этот же миг из кухни вышла Эллен и принялась расспрашивать их.

— Я помогаю на хмелесушилке мистера Спрея, — отвечал ей Том. — Да нет, я из местных. Я знал эти места, когда еще вашей мамы на свете не было. Да, мисс, не откажусь, в сушилке всегда пересыхает горло... Эллен пошла за кружкой пива, а дети вбежали в дом, снова околдованные Дубом, Ясенем и Терновником!

Администрация сайта admin@envoc.ru
Вопросы и ответы
Joomla! - бесплатное программное обеспечение, распространяемое по лицензии GNU General Public License.