Friday [ʹfraıdı] , 23 March [mɑ:tʃ] 2018

Тексты для чтения

Лорд Дансени. Полтарниз, глядящий на океан

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна

Лорд Дансени


Toldees, Mondath, Arizim, these are the Inner Lands, the lands whose sentinels upon their borders do not behold the sea. Beyond them to the east there lies a desert1, for ever untroubled by man: all yellow it is, and spotted with shadows of stones, and Death is in it, like a leopard lying in the sun. To the south they are bounded by magic, to the west by a mountain, and to the north by the voice and anger of the Polar wind. Like a great wall is the mountain to the west. It comes up out of the distance and goes down into the distance again, and it is named Poltarnees, Beholder of Ocean. To the northward red rocks, smooth and bare of soil, and without any speck of moss or herbage, slope up to the very lips of the Polar wind, and there is nothing else there but the noise of his anger. Very peaceful are the Inner Lands, and very fair are their cities, and there is no war among them, but quiet and ease. And they have no enemy but age, for thirst and fever lie sunning themselves out in the mid-desert, and never prowl into the Inner Lands. And the ghouls and ghosts, whose highway is the night, are kept in the south by the boundary of magic. And very small are all their pleasant cities, and all men are known to one another therein, and bless one another by name as they meet in the streets. And they have a broad, green way in every city that comes in out of some vale or wood or downland, and wanders in and out about the city between the houses and across the streets; and the people walk along it never at all, but every year at her appointed time Spring walks along it from the flowery lands, causing the anemone to bloom on the green way and all the early joys of hidden woods, or deep, secluded vales, or triumphant downlands, whose heads lift up so proudly, far up aloof from cities.

Sometimes waggoners or shepherds walk along this way, they


Толдиз, Мондат, Аризим — все это Глубинные Земли; часовые, расставленные вдоль их границ, моря не видят. Далее, к востоку, простирается пустыня, где от века не ступала нога человека; она желтая, куда ни кинь взгляд, и тут и там темнеют тени камней; в ней нежится Смерть, словно леопард под солнцем. С юга земли эти ограждены магией, с запада — горами, а на севере — ревом и гневом Полярного ветра. Словно необъятная стена, воздвиглись западные горы. Они возникают из туманной дали и снова теряются вдали, и называется этот кряж Полтарниз, Глядящий на Океан. К северу алые скалы, отполированные и гладкие, где не встретишь ни травинки, ни даже мха, доходят до самых пределов Полярного ветра, а далее ничего нет, кроме гула его ярости. В Глубинных Землях царит мир, и прекрасны тамошние города, и не враждуют они между собою, но живут в тиши и благодати. И враг у них только один — время, ибо жажда и болезнь греются под солнцем в самом сердце пустыни и не заглядывают в Глубинные Земли. А призраки и вурдалаки, что бродят тропами ночи, не в силах проникнуть за магический пояс, ограждающий земли с юга. Благодатные города тамошние невелики, и все друг друга знают, и, встречаясь на улицах, благословляют друг друга по имени. И в каждом городе есть широкая, зеленая дорога, что выходит из какой-нибудь долины, либо из леса, либо от холмов, и петляет по городу между домами, пересекая улицы; и люди по ней не ходят, но каждый год, в назначенное время, по ней шествует Весна, явившись от цветущих лугов, и по воле ее на зеленой дороге распускаются анемоны — и все юные радости нехоженых лесных чащ, или глубоких, потаенных долин, или победоносных холмов, что гордо вознесли главу свою вдали от городов.

that have come into the city from over cloudy ridges, and the townsmen hinder them not, for there is a tread that troubleth the grass2 and a tread that troubleth it not, and each man in his own heart knoweth which tread he hath. And in the sunlit spaces of the weald3 and in the wold's dark places, afar from the music of cities and from the dance of the cities afar, they make there the music of the country places and dance the country dance. Amiable, near and friendly appears to these men the sun, and he is genial to them and tends their younger vines, so they are kind to the little woodland things and any rumour of the fairies or old legend. And when the light of some little distant city makes a slight flush upon the edge of the sky, and the happy golden windows of the homesteads stare gleaming into the dark, then the old and holy figure of Romance, cloaked even to the face, comes down out of hilly woodlands and bids dark shadows to rise and dance, and sends the forest creatures forth to prowl, and lights in a moment in her bower of grass the little glow-worm's lamp, and brings a hush down over the grey lands, and out of it rises faintly on far-off hills the voice of a lute. There are not in the world lands more prosperous and happy than Toldees, Mondath, Arizim. From these three little kingdoms that are named the Inner Lands the young men stole constantly away. One by one they went, and no one knew why they went save that they had a longing to behold the Sea. Of this longing they spoke little, but a young man would become silent for a few days, and then, one morning very early, he would slip away and slowly climb Pol-tarnees's difficult slope, and having attained the top pass over and never return. A few stayed behind in the Inner Lands and became old men, but none that had ever climbed Poltarnees from the very earliest times, had ever come back again. Many had gone up Poltarnees sworn to return. Once a king sent all his courtiers, one by one, to report the mystery to him, and then went himself; none ever returned. Now, it was the wont of the folk of the Inner Lands to worship rumours and legends of the Sea, and all that their prophets discovered of the Sea was writ in a sacred book, and with deep devotion on days of festival or mourning read in the temples by the priests. Now, all their temples lay open to the west, resting upon pillars, that the breeze from the Sea might enter them, and they

Порою по этой дороге проходят пастухи или возчики — те, что явились в город из-за заоблачных хребтов, и горожане им не препятствуют, ибо есть шаг, что нарушает покой травы, а есть, что не нарушает, и каждый в сердце своем знает, что у него за шаг. А на залитых солнцем просторах полей и лугов и в сумрачных пределах низин, вдали от музыки городов и городского танца, рождается музыка сел и оживляет пляски сельские. Ласковым, близким и родным кажется людям солнце, и солнце к ним милостиво, и холит их лозы, так что и люди добры к маленьким обитателям лесов и чтят слухи о феях и легенды былого. Когда же огни далекого поселения вспыхивают у горизонта лучистой точкой и приветные золотые окна домов, мерцая, глядят в темноту, тогда древний и священный дух Поэзии, завернувшись в плащ до самых глаз, спускается с поросших лесом холмов и пробуждает к танцу темные тени, и шлет лесных обитателей на ночной промысел, и в следующее мгновение зажигает в своей травяной беседке крохотных светлячков, и смолкают сумеречные земли, и в тишине этой с далеких холмов доносится чуть слышный перезвон лютни. Во всем мире не найдется страны более счастливой и благоденствующей, нежели королевства Толдиз, Мондат и Аризим. Из этих трех маленьких королевств, что называются Глубинные Земли, юноши часто уходили прочь. Уходили они один за одним, и никто не знал, почему, — знали только, что пробуждалась в них тоска о Море. О тоске этой они почти не говорили: юноша обычно замолкал на несколько дней, а затем в один прекрасный день, на рассвете, покидал дом и медленно взбирался по крутому склону хребта Полтарниз, и, добравшись до вершины, оказывался по другую сторону гор и не возвращался более. Прочие оставались во Глубинных Землях и со временем старились, однако из тех, кто поднимался на кряж Полтарниз с незапамятных времен, не возвратился ни один. Многие из восходивших на Полтарниз клялись вернуться. Однажды король отослал всех своих придворных, одного за другим, дабы они разгадали ему эту тайну, а затем ушел сам; никто из них не пришел назад. А надо сказать, что обитатели Глубинных Земель поклонялись слухам и легендам о Море; и все, что пророки их узнали о Море, было записано в священной книге, и в праздничные дни

lay open on pillars to the east that the breezes of the Sea might not be hindered but pass onward wherever the Sea list4. And this is the legend that they had of the Sea, whom none in the Inner Lands had ever beholden. They say that the Sea is a river heading towards Hercules, and they say that he touches against the edge of the world, and that Poltarnees looks upon him. They say that all the worlds of heaven go bobbing on this river and are swept down with the stream, and that Infinity is thick and furry with forests through which the river in his course sweeps on with all the worlds of heaven. Among the colossal trunks of those dark trees, the smallest fronds of whose branches are many nights, there walk the gods. And whenever its thirst, glowing in space like a great sun, comes upon the beast, the tiger of the gods creeps down to the river to. drink. And the tiger of the gods drinks his fill loudly, whelming worlds the while, and the level of the river sinks between its banks ere the beast’s thirst is quenched and ceases to glow like a sun. And many worlds thereby are heaped up dry and stranded, and the gods walk not among them evermore, because they are hard to their feet. These are the worlds that have no destiny, whose people know no god. And the river sweeps onwards ever. And the name of the river is Oriathon, but men call it Ocean. This is the Lower Faith of the Inner Lands. And there is a Higher Faith which is not told to all. According to the Higher Faith of the Inner Lands the river Oriathon sweeps on through the forests of Infinity and all at once falls roaring over an Edge, whence Time has long ago recalled his hours to fight in his war with the gods; and falls unlit by the flash of nights and days, with his flood unmeasured by miles, into the deeps of nothing. Now as the centuries went by and the one way by which a man could climb Poltarnees became worn with feet, more and more men surmounted it, not to return. And still they knew not in the Inner Lands upon what mystery Poltarnees looked. For on a still day and windless, while men walked happily about their beautiful streets or tended flocks in the country, suddenly the west wind would bestir himself and come in from the Sea. And he would come cloaked and grey and mournful and carry to someone the hungry cry of the Sea calling out for bones of men. And he that heard it would move restlessly for some hours, and at last would rise suddenly, irresistibly up, setting his face to

или в дни скорби жрецы с величайшим благоговением зачитывали в храмах слова мудрости. Все храмы открывались на запад, чтобы ветра Моря свободно проникали под своды колоннад, и с востока храмы тоже оставались открыты, чтобы ветра Моря не задерживались, но летели дальше, куда бы уж там ни послало их Море. И вот какое предание о Море передавали из уст в уста жители Глубинных Земель, Моря никогда не видевшие. Говорили, что Море — это река, бегущая к Геркулесовым Столбам, что высятся на самом краю мира, под взглядом гор Полтарниз. И говорили еще, что все миры небес плывут по этой реке, подхваченные потоком, и что Бесконечность поросла густыми лесами, сквозь которые и течет река на своем пути, вместе со всеми мирами небесными. Среди гигантских стволов этих темных дерев, на ветвях которых самые малые листья — череда ночей, ходят боги. И когда жажда, сияя в пространстве, словно гигантское солнце, нисходит на зверя, божественный тигр крадется к реке напиться. Божественный тигр шумно лакает воду, заглатывая миры, и, прежде чем зверь утолит жажду и она перестанет сиять подобно солнцу, уровень реки изрядно понижается. Вот так немало миров оказались на мели и иссохли, и боги больше не ходят среди них, потому что поверхность их тверда и ранит ступни. Это — миры, лишенные судьбы, их обитатели богов не знают. А река все течет и течет вперед, и будет течь вечно. Имя этой реке — Ориатон, но люди называют ее Океаном. Такова Низшая Вера Глубинных Земель. А есть еще Высшая Вера, открытая немногим избранным. Согласно Высшей Вере Глубинных Земель, река Ориатон течет сквозь леса Бесконечности и вдруг с грохотом обрушивается через Край, откуда Время некогда призвало свои часы для войны с богами; и низвергается вниз, в кромешном мраке, где не вспыхивают огни ночей и дней, сплошным потоком, что милями не измерить, в бездны, где царит ничто. По мере того как шли века, единственная тропа, что вела к вершине Полтарниз, сделалась гладкой и утоптанной, и все больше юношей поднимались на гору, чтобы исчезнуть навсегда. И по-прежнему не ведали в Глубинных Землях, на какую такую тайну глядит кряж Полтарниз. Ибо в безветреный и ясный день, когда люди безмятежно прогуливались по светлым улицам либо пасли стада на лугах, вдруг поднимался и

Poltarnees, and would say, as is the custom of those lands when men part briefly, "Till a man's heart remembereth,” which means "Farewell for a while"; but those that loved him, seeing his eyes on Poltarnees, would answer sadly, "Till the gods forget," which means "Farewell." Now the King of Arizim had a daughter who played with the wild wood flowers, and with the fountains in her father's court, and with the little blue heaven-birds that came to her doorway in the winter to shelter from the snow. And she was more beautiful than the wild wood flowers, or than all the fountains in her father’s court, or than the blue heaven-birds in their full winter plumage when they shelter from the snow. The old wise kings of Mondath and of Toldees saw her once as she went lightly down the little paths of her garden, and, turning their gaze into the mists of thought, pondered the destiny of their Inner Lands. And they watched her closely by the stately flowers, and standing alone in the sunlight, and passing and repassing the strutting purple birds that the king's fowlers had brought from Asagёhon. When she was of the age of fifteen years the King of Mondath called a council of kings. And there met with him the kings of Toldees and Arizim. And the King of Mondath in his Council said: "The call of the unappeased and hungry Sea (and at the word ’Sea' the three kings bowed their heads) lures every year out of our happy kingdoms more and more of our men, and still we know not the mystery of the Sea, and no devised oath has brought one man back. Now thy daughter, Arizim, is lovelier than the sunlight, and lovelier than those stately flowers of thine that stand so tall in her garden, and hath more grace and beauty than those strange birds that the venturous fowlers bring in creaking waggons out of Asage-hon, whose feathers are alternate purple and white. Now, he that shall love thy daughter, Hilnaric, whoever he shall be, is the man to climb Poltarnees and return, as none hath ever before, and tell us upon what Poltarnees looks; for it may be that thy daughter is more beautiful than the Sea." Then from his Seat of Council arose the King of Arizim. He said: "I fear that thou hast spoken blasphemy against the Sea, and I have a dread that ill will come of it. Indeed I had not thought she was so fair. It is such a short while ago that she was quite a small child with her hair still unkempt and not yet attired in the manner

налетал с Моря западный ветер. В серебристо-сером плаще налетал он, скорбный и звучный, и нес с собою властный зов Моря, алкающего костей человеческих. И тот, кто слышал этот зов, терял покой, и некоторое время не знал, чем себя занять, а спустя несколько часов вдруг вскакивал и пускался в путь, словно влеком неодолимой силой, обратив лик свой к горам Полтарниз, и говорил он, как принято говорить в тех краях, когда люди расстаются на недолгий срок: «Пока помнит сердце человеческое», что означает «Прощай на время»; но те, что его любили, видя, что взгляд его обращен к вершине Полтарниз, печально ответствовали: «Пока боги не позабудут», что означает «Прощай». У короля земли Аризим была дочь, что играла с дикими лесными цветами, и с фонтанами в садах своего отца, и с синими небесными пташками, кои слетались к ее дверям зимой, ища укрытия от снега. И была она прекраснее диких лесных цветов, и всех фонтанов в садах своего отца, и даже синих небесных птиц в роскошном зимнем оперении, когда они ищут укрытия от снега. Престарелые мудрые короли земель Мондат и Толдиз увидели однажды, как шла принцесса легкой походкой узкими тропами сада, и обратили взоры свои в туманы мысли, размышляя над судьбой Глубинных Земель. Пристально наблюдали они за девушкой в окружении царственных цветов, и еще когда стояла она одна в солнечном луче, и еще когда прохаживалась она взад-вперед мимо гордо вышагивающих пурпурных птиц, что королевские птицеловы вывезли из Асагехона. А когда принцессе исполнилось пятнадцать лет, король земли Мондат созвал Королевский Совет. И встретились с ним правители земель Толдиз и Аризим. И сказал король земли Мондат на Совете:

— Зов алчного и ненасытного Моря (и при слове «Море» три короля склонили головы) каждый год уводит из наших благословенных владений все больше и больше юношей, и до сих пор не разгадали мы тайны Моря и не удалось нам измыслить такой клятвы, что привела бы ушедшего назад. Но твоя Дочь, о Аризим, прекраснее, чем солнечный свет, прекраснее, чем царственные цветы твои, что высоко вознесли венчики в ее саду; она милее и грациознее тех чужеземных птиц с пурпурнобелым оперением, что предприимчивые птицеловы привозят в

of princesses, and she would go up into the wild woods unattended and come back with her robes unseemly and all torn, and would not take reproof with humble spirit, but made grimaces even in my marble court all set about with fountains." Then said the King of Toldees: "Let us watch more closely and let us see the Princess Hil-naric in the season of the orchard-bloom when the great birds go by that know the Sea, to rest in our inland places; and if she be more beautiful than the sunrise over our folded kingdoms when all the orchards bloom, it may be that she is more beautiful than the Sea." And the King of Arizim said: "I fear this is terrible blasphemy, yet will I do as you have decided in council." And the season of the orchard-bloom appeared. One night the King of Arizim called his daughter forth on to his outer balcony of marble. And the moon was rising huge and round and holy over dark woods, and all the fountains were singing to the night. And the moon touched the marble palace gables, and they glowed in the land. And the moon touched the heads of all the fountains, and the grey columns broke into fairy lights. And the moon left the dark ways of the forest and lit the whole white palace and its fountains and shone on the forehead of the Princess, and the palace of Arizim glowed afar, and the fountains became columns of gleaming jewels and song. And the moon made a music at his rising, but it fell a little short of mortal ears. And Hilnaric stood there wondering, clad in white, with the moonlight shining on her forehead; and watching her from the shadows on the terrace stood the kings of Mondath and Toldees. They said: "She is more beautiful than the moon-rise." And on another day the King of Arizim bade his daughter forth at dawn, and they stood again upon the balcony. And the sun came up over a world of orchards, and the sea-mists went back over Poltarnees to the Sea; little wild voices arose in all the thickets, the voices of the fountains began to die, and the song arose, in all the marble temples, of the birds that are sacred to the Sea. And Hilnaric stood there, still glowing with dreams of heaven.

"She is more beautiful," said the kings, "than morning."

скрипучих телегах из Асагехона. Тот, кто полюбит твою дочь, Хильнарик, кем бы он ни был, поднимется на вершину хребта Полтарниз и возвратится назад, чего не удавалось никому до него, и расскажет, что за зрелище открывается с горы Полтарниз, ибо похоже на то, что дочь твоя прекраснее Моря. Тогда с Трона Совета поднялся король земли Аризим и молвил:

— Боюсь я, что изрек ты кощунственные слова противу Моря, и опасаюсь я, что добром это не кончится. Воистину не приходило мне в голову, что принцесса настолько прекрасна. Ведь совсем недавно была она дитя малолетнее, с вечно растрепанными кудрями, по моде принцесс до поры не уложенными; и убегала она в лесную глушь одна, без нянь, и возвращалась в изорванных одеждах вида совершенно неподобающего, и не внимала упрекам смиренно и кротко, но строила рожицы — и где, как не в моем мраморном дворе с фонтанами! И молвил король земли Толдиз:

— Давайте приглядимся повнимательнее и давайте посмотрим на принцессу Хильнарик в пору цветения вишен, когда пролетают мимо гигантские птицы, знающие Море, дабы отдохнуть в глубинных краях, и если принцесса окажется прекраснее, нежели восход над нашими сокрытыми королевствами, когда вишневые сады стоят в цвету, вполне может статься, что она прекраснее Моря. И ответствовал король земли Аризим:

— Боюсь я, что кощунственны эти речи, однако же поступлю я так, как порешили вы на совете. И вот пришла пора цветения вишен. И как-то раз ночью король земли Аризим призвал дочь на открытый мраморный балкон. Над темными лесами вставала луна, огромная, круглая и священная, и все фонтаны слагали гимны ночи. И луна коснулась мраморных дворцовых фронтонов, и они замерцали мягким светом. И коснулась луна фонтанных источников, всех до единого, и серебристые колонны вспыхнули переливами волшебных огней. И покинула луна темные пределы леса, и озарила весь белокаменный дворец с его фонтанами, и засияла на челе принцессы, и дворец земли Аризим лучился во тьме, так что издалека видно было светлое зарево, а фонтаны превратились в колоннады сверкающих драгоценных камней и песен. Поднимаясь все выше, луна творила музыку: казалось, еще не-

Yet one more trial they made of Hilnaric’s beauty, for they watched her on the terraces at sunset ere yet the petals of the orchards had fallen, and all along the edge of neighbouring woods the rhododendron was blooming with the azalea5. And the sun went down under craggy Poltarnees, and the sea-mist poured over his summit inland. And the marble temples stood up dear in the evening, but films of twilight were drawn between the mountain and the city. Then from the Temple ledges and eaves of palaces the bats fell headlong downwards, then spread their wings and floated up and down through darkening ways; lights came blinking out in golden windows, men cloaked themselves against the grey sea-mist, the sound of small songs arose, and the face of Hilnaric became a resting-place for mysteries and dreams. "Than all these things," said the kings, "she is more lovely: but who can say whether she is lovelier than the Sea?" Prone in a rhododendron thicket at the edge of the palace lawns a hunter had waited since the sun went down. Near to him was a deep pool where the hyacinths grew and strange flowers floated upon it with broad leaves, and there the great bull gari-achs6 came down to drink by starlight, and, waiting there for the gariachs to come, he saw the white form of the Princess leaning on her balcony. Before the stars shone out or the bulls came down to drink he left his lurking-place and moved closer to the palace to see more nearly the Princess. The palace lawns were full of untrodden dew, and everything was still when he came across them, holding his great spear. In the farthest corner of the terraces the three old kings were discussing the beauty of Hilnaric and the destiny of the Inner Lands. Moving lightly, with a hunter's tread, the watcher by the pool came very near, even in the still evening, before the Princess saw him. When he saw her closely he exclaimed suddenly: "She must be more beautiful than the Sea." When the Princess turned and saw his garb and his great spear she knew that he was a hunter of gariachs. When the three kings heard the young man exclaim they said softly to one another: "This must be the man." Then they revealed themselves to him, and spoke to him to try him. They said:

много — и слух смертных различит ее. И стояла там Хильнарик, дивясь и радуясь, облаченная в белое, и свет луны сиял на челе ее; и, наблюдая за нею с неосвещенной террасы, застыли короли земель Мондат и Толдиз. И признали они:

— Она прекраснее встающей луны. А в другой раз король земли Аризим призвал свою дочь на рассвете, и снова вышли они на балкон. И вот над миром вишневых садов поднялось солнце, и морские туманы потянулись над хребтом Полтарниз в сторону Моря; негромко перекликались дикие обитатели чащ, а голоса фонтанов затихали, и вот под сводами всех до единого мраморных храмов загремела песнь птиц, посвященных Морю. И стояла на балконе Хильнарик, озаренная светом небесных снов.

— Она прекраснее, чем утро, — объявили короли. Однако еще раз испытали они красоту Хильнарик, и пригляделись к девушке, когда вышла она на террасу в закатный час, когда еще не опали лепестки вишневых садов, и вдоль всей опушки ближнего леса цвели рододендроны и азалии. И вот солнце опустилось за скалистые отроги Полтарниз, и морские туманы потоками хлынули с хребтов на глубинные земли. Мраморные храмы четко выделялись в вечернем воздухе, но сумеречная дымка разделила город и горы. Тогда с фронтонов Храма и с дворцовых карнизов вниз головами посыпались летучие мыши, но тут же расправили крылья и запорхали вверх-вниз под сводами темнеющих порталов; в золоченых окнах замерцали огни, люди запахнулись в плащи, укрываясь от серого морского тумана; послышались обрывки песен, и прекрасные черты Хильнарик стали святилищем тайн и грез.

— Красота принцессы затмевает все вокруг, — подтвердили короли, — но кто скажет, превзойдет ли она Море? В зарослях рододендронов, обрамляющих дворцовые лужайки, припав к самой земле, затаился некий охотник — он явился туда с заходом солнца. Тут же поблескивало глубокое озеро: по берегам его цвели гиацинты, и невиданные цветы с широкими листьями покачивались на поверхности воды. В звездном свете гигантские быки-гариаки сходились к заводи утолить жажду, и, дожидаясь появления гариаков, охотник приметил облаченную в белое фигуру — то принцесса вышла на балкон. Прежде, чем на небе зажглись звезды, прежде, чем

"Sir, you have spoken blasphemy against the Sea."And the young man muttered: •'; : "She is more beautiful than the Sea." And the kings said: "We are older than you and wiser, and know that nothing is more beautiful than the Sea." And the young man took off the gear of his head, and became downcast, and knew that he spake with kings, yet he answered: "By this spear, she is more beautiful than the Sea.” And all the while the Princess stared at him, knowing him to be a hunter of gariachs. Then the King of Arizim said to the watcher by the pool: "If thou wilt go up Poltarnees7 and come back, as none have come, and report to us what lure or magic is in the Sea, we will pardon thy blasphemy, and thou shall have the Princess to wife and sit among the Council of the Kings." And gladly thereunto the young man consented. And the Princess spoke to him, and asked him his name. And he told her that his name was Athelvok, and great joy arose in him at the sound of her voice. And to the three kings he promised to set out on the third day to scale the slope of Poltarnees and to return again, and this was the oath by which they bound him to return: "I swear by the Sea that bears the worlds away, by the river of Oriathon, which men call Ocean, and by the gods and their tiger, and by the doom of the worlds, that I will return again to the Inner Lands, having beheld the Sea." And that oath he swore with solemnity that very night in one of the temples of the Sea, but the three kings trusted more to the beauty of Hilnaric even than to the power of the oath. The next day Athelvok came to the palace of Arizim with the morning, over the fields to the East and out of the country of Toldees, and Hilnaric came out along her balcony and met him on the terraces. And she asked him if he had ever slain a gariach, and he said that he had slain three, and then he told her how he had killed his first down by the pool in the wood. For he had taken his father's spear and gone down to the edge of the pool, and had lain under the azaleas there waiting for the stars to shine, by whose first light the gariachs go to the pools to drink; and he had gone too early and had had long to wait, and the

к озеру сошлись гариаки, юноша покинул свое убежище и направился в сторону дворца, чтобы полюбоваться на принцессу поближе. На несмятых дворцовых лужайках мерцали росы; в полном безмолвии шагал он по траве, сжимая в руке могучее копье. В дальнем углу террасы три престарелых короля обсуждали красоту Хильнарик и судьбу Глубинных Земель. Ступая легко и неслышно, не растревожив вечерней тишины, молодой охотник, стороживший у заводи, подошел совсем близко прежде, чем заметила его принцесса. Увидев девушку прямо перед собою, он внезапно воскликнул:

— Она, верно, прекраснее Моря! Принцесса обернулась и по одежде и могучему копью догадалась, что перед ней — охотник за гариаками. Услышав восклицание юноши, трое королей тихо сказали друг другу:

— Вот нужный нам человек. И предстали они перед молодым охотником, и заговорили с ним, дабы испытать его. И сказали они так:

— Сэр, ты кощунствуешь противу Моря, А юноша прошептал:

— Она прекраснее, чем Море. Но возразили короли:

— Мы старше тебя, и мудрее, и знаем, что прекраснее Моря нет ничего. И юноша снял головной свой убор и понурился, ибо понял, что говорит с королями, однако ответил:

— Клянусь копьем моим, она прекраснее Моря. А принцесса все это время не сводила с него глаз, зная, что он — охотник за гариаками. Тогда король земли Аризим объявил приозерному стражу:

— Ежели ты поднимешься на вершину гор Полтарниз и возвратишься назад, чего не удавалось еще никому, и поведаешь нам, что за чары или магия заключены в Море, мы простим тебе кощунственные речи, и ты возьмешь принцессу в жены, и отведут тебе место в Совете Королей. И радостно согласился молодой охотник. А принцесса заговорила с ним и спросила его имя. И ответствовал юноша, что зовут его Ательвок, и великая радость охватила его при звуке ее голоса. И пообещал он трем королям отправиться в

passing hours seemed longer than they were. And all the birds came in that home at night, and the bat was abroad, and the hour of the duck went by, and still no gariach came down to the pool; and Athelvok felt sure that none would come. And just as this grew' to a certainty in his mind the thicket parted noiselessly and a huge bull gariach stood facing him on the edge of the water, and his great horns swept out sideways from his head, and at the ends curved upwards, and were four strides in width from tip to tip. And he had not seen Athelvok, for the great bull was on the far side of the little pool, and Athelvok could not creep round to him for fear of meeting the wind (for the gariachs, who can see little in the dark forests, rely on hearing and smell). But he devised swiftly in his mind while the bull stood there with head erect just twenty strides from him across the water. And the bull sniffed the wind cautiously and listened, then lowered its great head down to the pool and drank. At that instant Athelvok leapt into the water and shot forward through its weedy depths among the stems of the strange flowers that floated upon broad leaves on the surface. And Athelvok kept his spear out straight before him, and the fingers of his left hand he held rigid and straight, not pointing upwards, and so did not come to the surface, but was carried onward by the strength of his spring and passed unentangled through the stems of the flowers. When Athelvok jumped into the water the bull must have thrown his head up, startled at the splash, then he would have listened and have sniffed the air, and neither hearing nor scenting any danger he must have remained rigid for some moments, for it was in that attitude that Athelvok found him as he emerged breathless at his feet. And, striking at once, Athelvok drove the spear into his throat before the head and the terrible horns came down. But Athelvok had clung to one of the great horns, and had been carried at terrible speed through the rhododendron bushes until the gariach fell, but rose at once again, and died standing up, still struggling, drowned in its own blood. But to Hilnaric listening it was as though one of the heroes of old time had come back again in the full glory of his legendary youth. And long time they went up and down the terraces, saying those things which were said before and since, and which lips shall yet be

путь на третий лень, и взобраться по склону хребта Полтар-низ, и возвратиться назад, и вот какой клятвой заставили его поклясться в том, что вернется он в Глубинные Земли:

— Клянусь Морем, что уносит прочь миры, клянусь рекой Ориатон, что люди называют Океаном, клянусь богами и их тигром, клянусь судьбой миров, что, взглянув на Море, я возвращусь в Глубинные Земли. Этой клятвой торжественно поклялся охотник в ту же ночь в одном из храмов Моря, однако трое королей более полагались на красоту Хильнарик, нежели на силу обета. На следующий день Ательвок явился во дворец Аризим вместе с рассветом, покинув страну Толдиз и поспешив через поля на Восток, и Хильнарик вышла на балкон и встретила его на террасе. И спросила его принцесса, доводилось ли ему убивать гариака, и юноша заверил, что на его счету уже три, и поведал ей, как поразил первого у лесной заводи. Ибо, вооружившись отцовским копьем, спустился он к самой кромке озера и затаился там среди азалий, дожидаясь звезд; ибо с первой звездой гариаки сходятся к заводи утолить жажду; а пришел он слишком рано, и ждать предстояло слишком долго, и часы казались ему длиннее, нежели на самом деле. И вот все птицы вернулись в гнезда, и летучая мышь покинула свое убежище, и миновал час диких уток, но гариаки так и не показались, и Ательвок решил уж было, что они не придут вовсе. И как только опасение его переросло в уверенность, кусты бесшумно раздвинулись, и вот уже гигантский бык-гариак стоит напротив охотника у самой воды, и огромные рога зверя расходятся в разные стороны и на концах загибаются вверх, и от одного острия до другого будет добрых четыре шага. Ательвока бык не заметил, ибо находился на противоположном берегу заводи, а подкрасться к нему в обход возможным не представлялось (ибо гариаки, что в сумраке лесных чащ видят плохо, полагаются по большей части на слух и чутье). И пока зверь стоял там, подняв голову, в каких-нибудь двадцати шагах от охотника, юноша измыслил план. И вот бык опасливо принюхался, поводя ноздрями, и прислушался, а затем опустил могучую голову к самой поверхности и принялся пить. В это самое мгновение Ательвок скользнул в озеро и стремительно поплыл сквозь пронизанную водорослями толщу воды, между стеблей

made to say again. And above them stood Poltarnees beholding the Sea. And the day came when Athelvok should go. And Hilnaric said to him: "Will you not indeed most surely come back again, having just looked over the summit of Poltarnees?" Athelvok answered: "I will indeed come back, for thy voice is more beautiful than the hymn of the priests when they chant and praise the Sea, and though many tributary seas ran down into Oriathon and he and all the others poured their beauty into one pool below me, yet wouid I return swearing that thou wert fairer than they." And Hilnaric answered: "The wisdom of my heart tells me, or old knowledge or prophecy, or strange lore, that I shall never hear thy voice again. And for this I give thee my forgiveness." But he, repeating the oath that he had sworn, set out, looking often backwards until the slope became too steep and his face was set to the rock. It was in the morning that he started, and he climbed all the day with little rest, where every foot-hole was smooth with many feet. Before he reached the top the sun disappeared from him, and darker and darker grew the Inner Lands. Then he pushed on so as to see before dark whatever thing Poltarnees had to show. The dusk was deep over the Inner Lands, and the lights of cities twinkled through the sea-mist when he came to Poltarnees’ summit, and the sun before him was not yet gone from the sky. And there below him was the old wrinkled Sea, smiling and murmuring song. And he nursed little ships with gleaming sails, and in his hands were old regretted wrecks, and masts all studded over with golden nails that he had rent in anger out of beautiful galleons. And the glory of the sun was among the surges as they brought driftwood out of isles of spice, tossing their golden heads. And the grey currents crept away to the south like companionless serpents that love something afar with a restless, deadly love. And the whole plain of water glittering with late sunlight, and the surges and the currents and the white sails of ships were all together like the face of a strange new god that has looked a man for the first time in the eyes at the moment of his death; and Athelvok, looking on the wonderful Sea, knew why it was that the dead never return, for there is something that the dead feel and know, and the living

невиданных цветов, что раскинули широкие листья на озерной глади. А копье Ательвок держал прямо перед собой, крепко-накрепко сжав пальцы левой руки, так, чтобы острие не торчало над водой, и, ни разу не поднявшись на поверхность, несся вперед, увлекаемый силой отталкивания, и проплыл, не запутавшись в стеблях цветов. Когда Ательвок прыгнул в заводь, зверь, должно быть, резко вскинул голову, испугавшись всплеска, а затем прислушался и принюхался, и, не услышав и не учуяв ничего подозрительного, застыл на несколько мгновений, потому что именно в этой позе застал его Ательвок, вынырнув у самых ног чудовища и с трудом переводя дыхание. Не теряя ни секунды, охотник нанес удар и вогнал копье прямо в шею зверя, прежде чем могучая голова и грозные рога надвинулись на него. В следующее мгновение Ательвок вцепился в один из гигантских рогов, и гариак помчал его с голо-вокружительнои быстротой через кусты рододендронов, и скакал бык, покуда не рухнул, но тут же снова поднялся и испустил дух стоя, сопротивляясь из последних сил, залитый собственной кровью. Хильнарик слушала; и казалось девушке, будто один из героев древности возродился к жизни в сиянии славы своей легендарной юности. Долго прогуливались они взад и вперед по террасам, говоря те слова, что не раз произносились до них и после них, и что уста еще не созданные станут произносить снова и снова. А вдали высился горный кряж Полтарниз, любуясь на Море. И вот настал день, когда Ательвоку пришла пора отправиться в путь. И сказала ему Хильнарик:

— В самом ли деле ты вернешься, только один взгляд бросив с вершины хребта Полтарниз? И отвечал Ательвок:

— Воистину я вернусь, ибо голос твой прекраснее, чем гимны жрецов, нараспев воздающих хвалы Морю, и пусть даже много морей-притоков впадают в Ориатон, и все они сольют красоту свою воедино перед моим взором, все равно возвращусь я, клятвенно повторяя, что ты прекраснее их всех. И отозвалась Хильнарик:

— Голос сердца моего подсказывает мне, или, может быть, Древнее знание или пророчество, или сокровенная мудрость,

would never understand even though the dead should come and speak to them about it. And there was the Sea smiling at him, glad with the glory of the sun. And there was a haven there for homing ships, and a sunlit city stood upon its marge, and people walked about the streets of it clad in the unimagined merchandise of far sea-bordering lands. An easy slope of loose crumbled rock went from the top of Poltarnees to the shore of the Sea. For a long while Athelvok stood there regretfully, knowing that there had come something into his soul that no one in the Inner Lands could understand, where the thoughts of their minds had gone no farther than the three little kingdoms. Then, looking long upon the wandering ships, and the marvellous merchandise from alien lands, and the unknown colour that wreathed the brows of the Sea, he turned his face to the darkness and the Inner Lands. At that moment the Sea sang a dirge at sunset for all the harm that he had done in anger and all the ruin wrought on adventurous ships; and there were tears in the voice of the tyrannous Sea, for he had loved the galleons that he had overwhelmed, and he called all men to him and all living things that he might make amends8, because he had loved the bones that he had strewn afar. And Athelvok turned and set one foot upon the crumbled slope, and then another, and walked a little way to be nearer to the Sea, and then a dream came upon him and he felt that men had wronged the lovely Sea because he had been angry a little, because he had been sometimes cruel; he felt that there was trouble among the tides of the Sea because he had loved the galleons who were dead. Still he walked on and the crumbled stones rolled with him, and just as the twilight faded and a star appeared he came to the golden shore, and walked on till the surges were about his knees, and he heard the prayer-like blessings of the Sea. Long he stood thus, while the stars came out above him and shone again in the surges; more stars came wheeling in their courses up from the Sea, lights twinkled out through all the haven city, lanterns were slung from the ships, the purple night burned on; and Earth, to the eyes of the gods as they sat afar, glowed as with one flame. Then Athelvok went into the haven city; there he met many who had left the Inner Lands before him; none of them wished to return to the people who had not seen the Sea; many of them had forgotten the three

что не суждено мне снова услышать твой голос. И за это я тебя прощаю. Но Ательвок, повторяя слова уже произнесенной клятвы, отправился в путь, то и дело оглядываясь назад, покуда склон не сделался слишком крут, так что теперь юноша внимательно глядел себе под ноги. Вышел он поутру, и поднимался весь день, почти не отдыхая, по тропе, где каждая выбоина была отполирована поступью многих прошедших до него. Еще до того, как странник добрался до вершины, солнце скрылось, и над Глубинными Землями мало-помалу сгущалась мгла. А юноша рванулся вперед, дабы увидеть до темноты все то, что готовы были открыть ему горы Полтарниз. Сумерки уже воцарились над Глубинными Землями, и в пелене морского тумана мерцали и вспыхивали огни городов, когда достиг Ательвок вершины, и впереди него солнце еще не ушло за горизонт. Внизу, перед ним, раскинулось древнее неспокойное Море, улыбаясь и напевая еле слышно. Море укачивало крохотные корабли с переливчатыми парусами, и в ладонях своих хранило старинные оплаканные обломки, и мачты, испещренные вызолоченными гвоздями, что Море в гневе сорвало с надменных галеонов. И великолепие солнца отразилось в волнах, что несли плавник с островов пряностей, вздымая позлащенные главы. Серебристые струи морских течений скользили на юг, словно угрюмые змеи, что любят издали — тревожной, смертоносной любовью. И весь необъятный водный простор, мерцающий в лучах заката, и волны, и течения, и белоснежные паруса кораблей — все это вместе походило на лик незнаемого, нового божества, что впервые заглянуло в глаза человеку, лежащему на смертном одре; и Ательвок, глядя на дивное Море, понял, почему мертвые не возвращаются: есть нечто, что мертвые ощущают и знают, но живые никогда не поймут, даже если бы мертвые явились и поведали им обо всем. Море улыбалось юноше, радуясь предзакатному великолепию. Тут же раскинулась гавань, приют кораблей, и осиянный солнцем город стоял у самого берега, и бродили по улицам люди, одетые в невообразимые наряды далеких заморских земель. Пологий склон, осыпающийся и каменистый, вел от вершины хребта Полтарниз к морскому берегу. Долго стоял там Ательвок, печалясь и скорбя, ибо вошло в

little kingdoms, and it was rumoured that one man, who had once tried to return, had found the shifting, crumbling slope impossible to climb. Hilnaric never married. But her dowry was set aside to build a temple wherein men curse the ocean. Once every year, with solemn rite and ceremony, they curse the tides of the Sea; and the moon looks in and hates them.

его душу нечто такое, что не дано было понять обитателям Глубинных Земель, ведь мысли их не выходят за пределы трех маленьких королевств. Затем, наглядевшись на блуждающие корабли, и на невиданные товары чужих земель, и на непознанные оттенки, вспыхнувшие на челе Моря, юноша обратил лик свой во тьму и к Глубинным Землям. В это самое мгновение Море запело предзакатную погребальную песнь, оплакивая все зло, что совершило во гневе, и все невзгоды, навлеченные им на бесстрашные корабли; и в голосе тиранствующего Моря слышались слезы, ибо любило оно потопленные галеоны, и призывало оно к себе всех людей и все живое, дабы искупить содеянное, ибо воистину любило оно кости, унесенные волнами вдаль. Ательвок повернулся и, сделав шаг, ступил на осыпающийся склон, а затем шагнул еще, и спустился чуть ближе к Морю; а в следующее мгновение грезы подчинили его себе и решил он: люди несправедливы к дивному Морю, потому что оно порою бывало немного злым и самую малость жестоким; юноша чувствовал: прибой ярится только потому, что любит погибшие галеоны. Ательвок шел все вперед и вперед, и под ногой его осыпались камни, и когда погасли сумерки и засияла первая звезда, он добрался до золоченого взморья и пошел дальше, пока пена не заплескалась у его колен; и услышал он благословение Моря, похожее на молитву. Долго стоял он так, пока над головой его загоралась одна звезда за другой, отражаясь в волнах; все больше и больше звезд вставало из-за Моря, в гавани замерцали огни, на судах вспыхнули фонари, заполыхала пурпурная ночь; и взгляду далеких богов Земля казалась слепящим огненным шаром. Потом Ательвок отправился в гавань и встретил многих юношей из числа тех, кто покинул Глубинные Земли до него; ни один не желал возвращаться к народу, никогда не видевшему Моря; многие напрочь позабыли три крохотных королевства; ходили слухи, что встарь кто-то попытался вернуться назад, да только по осыпающемуся, ненадежному склону подняться не представлялось возможным... Хильнарик так и не избрала себе мужа. Приданое свое она завещала на постройку храма, где станут проклинать Океан. Раз в год, с торжественными церемониями, под сводами этого храма жрецы проклинают волны Моря, и Луна заглядывает r храм и проникается отвращением к жрецам.

Администрация сайта
Вопросы и ответы
Joomla! - бесплатное программное обеспечение, распространяемое по лицензии GNU General Public License.